Александр Акулов

 

 

 

 

БУКВЫ  ФИЛОСОФИИ

 

 

Вариант по состоянию на 19.06.2010

 

(содержание в конце второго файла)

 

УДК 111+130.3

ББК 84.Р7

    © Ал. Акулов. Буквы философии. 2001,2003.2010

 

 

SUMMARY

     "The Letters of Philosophy" by A. S. Akulov is a philosophical work which is not a monograph or a historically-philosophical study. The books concepts lie most­­ly outside the Rus­sian, European or any other traditions.

      The book considers four principles of philosophy. Two of these principles are related with subjective conditions, the other two — with reduction-developed objective limits.

     The author establishes a strict demarcation line bet­ween the "ideal" and the "phenomenal", performs non-pos­tulative trans­census, infers the structu­relessness of objective being in its own right, invents an idea of "clo­sed-up" and "warped" subjectivities — buffers bet­ween the pure objective and the here/now permeable subjective. This makes the commonplace and scientific visions of the universe appear as inferior (mou­lage) displays.

     The final sections of the book represent more than fourty various paradoxes (used in the preceding statement as a pecu­liar kind of "empirical material") and a detailed term voca­bulary.

 

 

RESUME   SOMMAIRE

      Le livre de A. S. Akoulov "Lettres de philosophic" est une oeuvre philosophique qui ne représente aucune mono­gra­phic ou étude historico-philosophique. La con­cep­­tion du livre est, en géné­ral, hors de la tradition rus­se, européenne ou d’autre.

     Dans le livre sont vues quatre origines de philo­sophie. Deux de ces origines sont liees avec les con­ditions subjectives, deux autres avec les limites objec­ti­ves introduites d’une façon objec­tive.

     L’auteur délimite nettement "idéal" et "phéno­­­nal", pro­duit un transensus sans postulat, fait la con­clu­sion con­cer­nant l’être objectif indépendant, introduit l’image des subjec­tivités "claqué­es", "enve­lo­ppées" tampons entre purement objec­tif et ici — maintenant transparent sub­jectif. Les visions du monde ordinaire et scientifique dans ce cas deviennent des déve­loppements inférieures (de moulage).

     Les derniers chapitres du livre c’est la description de plus de quarante paradoxes différents (utilisées dans la description pré­cédente comme une "matiére em­pi­rique" spéecifique) et un voca­bulaire détaille de termеs.

 

 

КРАТКАЯ АННОТАЦИЯ

 

      Книга А. С. Акулова "Буквы философии" фи­ло­­­­софский труд, не представляющий собой обыч­ную мо­но­графию или историко-философское ис­сле­до­ва­ние. Кон­цепции книги находятся в основ­ном вне рус­ской, европейской или иной традиции.

     В книге рассмотрены четыре начала философии. Два из этих начал связаны с субъективными усло­ви­ями, два — с редуктивно выводимыми объ­ек­тив­ны­­ми пре­де­ла­ми.

     Автор резко разграничивает "идеальное" и "фено­ме­­наль­ное", производит беспостулативный транс­­­­цен­зус, приходит к выводу о бесструк­тур­нос­ти само­сто­­я­тель­ного объек­тивного бытия, вводит представ­ление о "схлоп­нутых", "завернутых" субъ­ек­­­тив­нос­тях — буфе­рах между чистым объек­тивным и здесь-те­перь про­ни­ца­­емым субъективным. Обыденные и на­уч­ные вúденья мира при этом оказываются непол­ноценными (му­ляж­ны­ми) раз­вертками.

     Заключительные разделы книги описание более сорока различных парадоксов (используемых в пре­ды­ду­щем изложении как своеобразный "эмпи­ри­чес­кий ма­те­риал") и подробный словарь терминов.

 

 

 

 

ПРЕДИСЛОВИЕ 1991 ГОДА

     

      Прошло ровно 20 лет со времени написания ос­нов­­ных разделов книги. Несмотря на расширение объ­ема и другие изменения, главный метод, приме­няемый в ней, метод ментально-логического пог­ру­­­­жения не претерпел сущест­венных из­ме­нений. По структуре и содержанию книга не является ни обыч­ной моно­графией, ни циклом трактатов. Можно заявить, что читателю пред­ложена новая фи­ло­соф­ская система, если не понимать пос­ледний термин в классическом смысле.

      К сожалению, история философии (как ди­сцип­ли­на) по-прежнему доминирует над самой философией. Но содержанием последней может быть только фи­ло­­­­соф­ствование на основе нового увиденья, неза­ви­симо от достижения или обхода ста­рых ин­тел­­лек­ту­альных вершин. Их вид и ракурс не может быть повторенным, в этом сходство философии с искусством.

 

      Легко ответить на вопрос о том, почему именно приходится представлять "систему" и начинать ее с условно-методического нуля. В прошлом философии можно видеть по крайней мере два критических момента: появление логических апорий и открытие субъ­екта. Логические апории до сих пор не нашли для себя должного применения и объяснения в фи­ло­со­фии и математике, и это вызывает сомнения и насто­роженность по отношению к названным об­лас­тям. Если приоритет в формулировании первых до­шед­ших до нас апорий принадлежит элеатам, то собственно открытие субъекта Новой евро­пей­ской фило­софии. Указания на мотивы последней от­прав­ной точки в античности непро­дук­тивны. По­добный антич­ному субъективизм пол­ностью под­ры­ва­ется сох­ра­нением наивного мате­риа­лизма (или на­ив­­­ного реализма), а также — синк­ретизмом.

 

      Наглядности ради, можно было бы обозначить субъективизм принципом Декарта-Юма, но тогда при­­­ш­­­лось бы заинтересоваться ролью менталиста Ма­­­­ха, а также спросить: «Почему этот принцип так да конца и не сформулирован? Почему до сих пор упорно смешивают феноменальное и идеальное? Разум и соз­нание? Почему такие нефилософские термины, как "личность" и "текст", сейчас в моде у философов?»

      Приходится оглядываться назад и начинать ин­вен­таризацию философских представлений как бы за­ново. Благодаря этому, возможный круг чи­та­те­лей расширяется. Книга "Буквы философии" не только вы­ражает ряд новых идей, но и является своего рода философским букварем. Букварь не мо­жет не быть трудным.

 

 

Необходимое добавление

 

       Используемое в тексте местоимение "мы" соот­ветствует не "мы" научных статей и не стадному "мы", но двум субъектам: автору и читателю. Это "мы" доста­точно условно, поскольку здесь-теперь при­­сут­ст­ву­е­­мость того и другого может быть различ­ной и фор­маль­но возможна картинка с несколькими или мно­ги­ми читателями.

      Дифференцировано написание слов (есть сноски или пояснения): "космический" и "космонический", "экзи­стенциал" и "экзистенционал", "психическое" и "пси­­­хейное", "длительность" и "дленность", "сновид­ное" и "сновиденийное".

 

 

 

 

 

 

1. МЕТАТЕОРИЯ — 1

                                                            

1.0  ПРЕДИСЛОВИЕ

 

      Всякий текст содержит не смысл, но опре­де­лен­ную возможность его появления. Эта книга под на­зва­­нием "Буквы философии" предполагает связанное с чтением смысловое разворачивание, соответству­ющее некоторому редуктивному мировоззрению.

      Предположим, что не исключена вероятность текс­­та (хотя бы условно представляемого), смыс­ло­вая де­шиф­ровка которого дает пресло­вутое един­ствен­но верное мировоззрение. Подоб­ное пред­по­ло­же­ние порождает вопросы: "Может ли существо­вать един­ственно верное мировоззрение как таковое?", "Воз­можно ли вообще понимание текста, содер­­­жа­­щего знаковые кор­реляты такого ми­ро­воззрения?", "Возможен ли адаптированный для человека сокра­щен­ный вариант изложения такого мировоззре­ния?"

     Заведомо идет речь не о мировоззрении как инди­ви­ду­ально-индивидуализированном явлении (рели­ги­оз­ном, политическом, житейском или иного то­лка), а об универсальном экспландуме-эксплансе бытия, переведенном на индивидуальный (не обя­за­тель­но вербальный) язык. Иными словами, это миро­воз­зре­ние гипотетично человечно по своей форме и нечеловечно по содержанию. Сокращенный вариант по­доб­ного мировоззрения (назовем его Кар­ди­нальным мировоззрением) представляет собой не зна­ние всего и даже не общую теорию всего, а предельно общую трактовку мироустройства. В дан­ный момент мы не видим какой-либо пара­док­саль­но­сти Кардинального мировоззрения или его произ­вод­ных, хотя даже абстрактная наличность его не может не вызвать сомнений. Среди подобных сомне­ний: раз­вен­чан­­ность объективизма и максимализма, много­ва­ри­ант­ность подстановок субъекта-наб­лю­да­те­ля, не­­­­фи­­­­зи­чес­кие смыслы соотношения неопределенностей, неожи­данность неожиданного и т. п. Так тезис о заведомой нелепости и невозможности Кардиналь­ного мировоззрения нисколько не вредит многим концептуально замкнутым воззрениям. Кар­ди­наль­ное мировоззрение вполне мо­жет оказаться рядовым объектом рядового философского рассмот­ре­ния с возможными ракурсами: Кар­динальное миро­воз­зре­ние (КМ) как таковое, контакт с КМ, сканирование КМ, обладание КМ, послед­ствия обла­дания КМ, соот­ношение КМ с прочи­ми ми­ро­воз­зре­ниями, с наукой и т. п.

 

     Значение введения такого объекта, как КМ, — в теоретической фильтрации индивидуальных и обще­че­ловеческих дефектов умственного зрения, непол­но­ты и изначальной заведомой несообразности умст­­венного восприятия и, наконец, в необходимом са­­­мо­­релятивизме обычного философского мировоз­зре­ния, взятого по отношению к КМ. КМ выполняет фун­кцию осознанного или неосоз­нан­ного эталона, центра, вокруг которого располагается вся аберрация человеческой мысли. Сюрпризы наив­ности не­ис­по­ве­ди­мы, мыслитель, полно­стью лишенный ее подвохов, ирреален. Отсюда, даже при гносеологической несо­сто­ятель­ности Карди­наль­­­­­­­ного мировоз­­зрения как такового, некоторый его суррогат ока­­зывается желательным. Пусть это будет не некое абсолютное КМ, а КМ человечества определенной эпохи, человечества или мыслящего существа вообще.

 

      Учтя всё вышеизложенное, мы можем отбросить такие одиозные дефиниции, как "единственно вер­ное", "истинное", "научное" и дать определение КМ как максимально реалистичному мировоззрению.

     Предполагается реализм не только содержания, но и эпистемологической данности на наличный момент, предстающих в условной форме предположения и дополненности. Мировоззрение, излагаемое в данной книге, мы можем назвать только мировоззрением ориентированным на реализм. Новость такой ориентации не в направленности, а в способе направленности. Исходя из того факта, что не-реализм свойствен всем человеческим сферам, в том числе науке, эту направленность мы делаем редуктивной, убирая из активной базы философского аппарата конъюн­ктурно-кон­вен­­цио­наль­ные прописные истины приня­тых способов рассмотрения вещей. Один из пороков этих принятых способов — зараженность фикциями. Другой порок некорректируемые аномалии представлений, связанные с введением абстрактного. Следовательно, редуктивно-реали­стичная философия не может быть абстрактной. Я утверждаю, что в философии значение абстракции должно быть узко ограниченным. В этом плане вполне мож­но было бы использовать субъ­ективный психологизм (если бы существовал подходящий психологизм такого рода) и локацию объективного (если бы ее кто-то провел). За их отсутствием приходится заново искать точки отсчета, исходные пункты философии, параллельно наблюдая элиминацию таких ква­­зиобъектов, как "рассудок" и "разум". Редукция уничто­жает и то и другое. И "разум", и "сознание-неощу­ще­ние" оказываются всего лишь абстракциями, причем лишними абстракциями. В поле видения нацеленной на реализм схватываемости может быть только наличность, но не исторически сложившийся модус сведения и указания. Кредо данного изложения: только наличность и неабстрактная сущность за наличностью, если эта сущность выводима и доказуема. Наша задача описание предельно сущностных каскадов бытия, вскрытие одного каскада за другим, но не зацикливание на иерархии категорий, сугубо бухгалтерских закономерностей, вторичных по своей природе и умственно непродуктивных.

      Философии в равной степени вредят как издер­жки индивидуальных форм здравого смысла, так и издержки наукообразности, накопившиеся за историю цивилизации порочные традиции в манере философствования и в науке. Преодоление первых осложнено невозможностью и нежелательностью без­­­­лич­­ного или условно-безлич­ного изложения, пре­о­доление вторых неполнотой класса умопостиганий, ведущих к необходимым переоценкам. В любом случае важен метатеоретический поиск несопря­женностей и противоречий.

      Как бы ни был странен тот или иной эмпирический факт в естествознании, он будет принят, и соответствующая теоретическая структура будет изменяться до тех пор, пока этот факт в нее не впишется. В реалистично ориентированной философии не менее важным, чем в естествознании — эмпирические факты, является поиск неявных допущений и неправильного сопряжения ключевых пониманий и представлений в интеллектуальной сфере. Одна из задач философии и заключается в том, чтобы искать несообразности в человеке и его видении мира. Уже один перечень фундаментальных несообразностей, причем действительных несооб­разностей, а не мнимых антиномий — вполне философичен.

      Ссылки, имеющие место в данном тексте, представляют собой ссылки на старые или новые парадоксы. Большинство парадоксов приведено в послед­нем разделе книги. Этот раздел только текстуально может считаться заключительным, так как имеет некоторое опорное значение для ряда разделов предыдущего изложения.

     Как правило, в изложении мы избегаем каких-либо экскурсов в историю философии. Автоматичный мыслительный ритм как бы коррелирует автоматизму самовытекания содержания. Этот автоматизм совершенно иной, чем в сфере художественного, поскольку предполагает попытку следования не за новосозданной, а за предсуществующей рядоположенностью и создание условий для такого сле­до­ва­ния.

 

 

1.1  ГРАНИЦЫ ДОДАННОСТИ

И ПЕРВЫЙ ИСХОДНЫЙ ПУНКТ

ФИЛОСОФИИ

 

     Попытки начала философии, исходящие из инвентаризации и сравнения предыдущих философских сис­тем, отдельных теорий или исторически сло­жив­ших­ся интеллектуальных ситуаций, неизбежно оказываются литературными и стихийными, подобно тому, как стихиен случайный набор разнородных мнений. Никакой необходимости в создании очеред­ной философской системы не было бы, если бы существовала возможность взять уже готовую или изготовить ее путем компиляторства. Мысль о том, что всякая философия есть модернизированное закрепление древнейших ошибок, сдобренное самооправдвниями-саморазоблачениями кон­­­­­­­­­крет­­­ного фи­­­­­­­­­­­­­­ло­­­­­­софа, к сожалению, в большинстве случаев верна, но не является исчерпывающей. Упорство в повторении старых ошибок знаменательно (см. раздел 6. 29) и лишний раз доказывает (если оставить в стороне эмоции) неспособность человека как биологического вида к философии. Сами по себе интеллектуальные возможности человека достаточно велики, а указанная неспособность вытекает, с одной стороны, из близости философии и психологии, малоэффективности психологии, также из различных психологических недоопределенностей, а с другой стороны, объясняется выпадением философии из прагматики, тем, что философия, в отличие от науки, не может поверяться прагматической кажимостью; ины­­­­­­ми словами, прагматически оправдываемые надуманности, неточности, парадигмы, характерные для науки, для философии совершенно неприемлемы. Рудименты первобытного мышления поч­ти не вредят науке, в которой главное — конвенционально выверенные методики, алгоритмы, интеллектуальная машиноподобность вообще, условно стоящая над психологическими тонкостями и особенностями, аль­­­тернативными правомерными ва­риантами истолкования эмпирии. Первобытное мыш­ление в искусстве, его возрождение, следует одобрить. В философии подобное мышление только создает очередной миф. Главными признаками современного дикарского мыш­ления мы считаем фетишизацию субъективных явлений и следовых эффектов, которые они оставляют. Философия должна отделить себя не только от областей естественнонаучного знания, но и от культурологий, герменевтик, семиологий и про­чих гуманитарных способов "познания", причем отделить фун­даментально. Под фетишизацией субъ­ек­тив­ностей мы понимаем не само их рассмотрение, а их объективизацию, овеществление. В устройстве субъ­ективного мира немало тонкостей, но феноменология и психология оказываются неспособны к их прояснению, выделению; предпочитают оперировать довольно не­уклюжими абстракциями и во многом чисто бытовыми представлениями. В своем совершенно правильном функционировании человек поль­зуется массой ошибочных суждений, заключений, обозначений. Час­то подобные ошибки впол­не допустимы и в науке, но, переходя в область собственно философской феноменологии, мы оказываемся тет-а-тет с закрепленными практикой нелепостями.

 

 

 

* * *

     Некоторое остранение-остраннение[1] самого философа и его отстранение от собственного мышления в принципе возможно, но эта возможность обычно отрицательно продуктивна из-за обреченной на провал математизации. Тем не менее, вполне вероятен метатеоретический аппарат, освобождающий сис­­­тему от предубеждений и других мненийных искажений, пусть не в деталях и подробностях (полностью налет гуманитарности из философии удалить невозможно), но хотя бы в краеугольных положениях. Несколько интуитивных находок, конечно, могут прорисовать контуры такой метатеории, помочь найти еще ряд недостающих элементов, но не более, — все это близко к пределам человеческих возможностей. Неформально требуется развитие особого философского сенсибилитета, острого философского чутья, а формально — составление реестра всех действительных парадоксов, таких, какие не вытекают только лишь из неудачного сопряжения представлений или недостаточно обоснованных тезиса и антитезиса. Парадоксы, имея связи друг с другом, образуют тот мировоззренческий массив, который замыкает сферу комплементарности исходной метатеории. Взаимодействие в этом плане ясно: бóльшая исходная непроясненность дает больше условий для последующего расщепления интеллектуальных пред­­­ставлений и возникновения противоречий. Кроме того, помощь в релятивизации и очистке мировоззрения оказывает наличие "вечных вопросов": наивность доводов в пользу того или иного решения этих вопросов, проявленная в прошлом, позволяет легче увидеть наивность современных мудрецов. Подобных автоматических от­сле­жи­ва­ний, обратных связей между отдельными ша­гами в развитии концепции можно найти немало.

 

      Начала философии приходится искать вне самой философии, вне теоретических миражей. Здесь и возникает апрагматический и непростой вопрос о том, что именно следует считать реальностью. Чисто риторически этот вопрос может быть продолжен. Можно, например, заинтересоваться количеством ре­аль­ностей, а также той реальностью, которую необходимо брать в качестве исходно-первичной либо по отношению к субъекту, либо абсолютно. Даже если реальность одна, то она не всегда и не во всем предстоит полностью и тем самым разбивается на каскады реальности (не уровни!). Рассуждая далее, можно спросить: "Частичная реальность или вырванность из реальности — также реальность?" Чтобы говорить о предполагаемых неявных реальностях, нужно увидеть явную. Казалось бы, непосредственная реальность — это все то, что я сам вижу, слышу, осязаю, обоняю и т. п.; точнее говоря, непосредственная реальность — это все то, что непосредственно предстоит, непосредственно дается, независимо от своей "внутренней" или "внешней" представленности. Так бы и было, если бы непосредственная данность не изменялась и предстояла однозначно, если бы на нее не распространялись факторы времени и иллюзии. Ввиду примативности реальности, всякое ее философское определение порочно, как порочно и философское определение философии.

      Действительное, данное, существующее, наличное по отношению к реальности даются в определениях через тавтологии. Определения через негацию денотатов антонимичного не лучше, так же, как и через негацию небытия, ничто, идеального. А чувственные конструкции человека не вписываются ни в какие психологические классификации, оказываются своего рода живыми организмами. Они как бы выходят за резонансы как осмысленного, так и всякого иного схватывания и фиксирования. Это техническое слово "резонанс" очень здесь подходит, в том числе для оконкречивания и переиначивания известного выражения Протагора "Panton chre met­ron anthropos" ("Мера всех вещей есть человек"). Тем не менее, ударение следует ставить на словосочетании "как бы выходят" — оконтуривание массива кажимости происходит, скорее всего, не из самого контура, не из непосредственной данности.

      Обыденно и необыденно метавербальное просле­живается через соотнесенность указательных пред­­­­­­ставлений. Можно видеть три ступени таких пред­­ставлений:

  1) ступень, указывающую на непосредственное здесь-теперь;

  2) указывающую на потенциальное или бывшее здесь-теперь;

  3) указывающую на то, что вообще не может быть непосредственностью.

      Это гносеологическое расслоение реальности уже несколько уплотняет ее понимание, но, тем не менее, требует уточнений. Бывшее здесь-теперь уже не есть непосредственное здесь-теперь. То, что не мо­жет быть непосредственностью, в одних случаях претендует, а в других — не претендует на статус реальности, но претендующее все еще нуждается в своем гносеологическом проведении-обосновании. Возникает очередной вопрос: "Не является ли реальность относительной?" Если сновидение реально, то только в качестве сновидения; если иллюзия реальна — то только в качестве иллюзии; если число "четыре" нереально, то его реальные основы даны не в качестве чисел и не в качестве вещей-предметов... Этот разноречивый список лучше продолжить в более специальных рассмотрениях. Существо некой неотносительной, абсолютной реальности, на данный момент нашего изложения, не определено по отношению к этому изложению, независимо от затекстуальных основ изложения и текста, которые также пока не определены. Возникает необходимость в разграничении между реальностью и истинностью, что вытекает из того факта, что реальности, как правило, приписывают гораздо больший объем охвата, чем он даже условно может быть. По крайней мере необходимо отграничить реальность относительно здесь-теперь (любую) от истинности по отношению к здесь-теперь (любую). Пусть галлюцинация действительно имела место или действительно имеет место ее нельзя противопоставлять пресловутой действительности. Ясно, что не-здесь-теперь галлюцинация уже не есть по отношению к здесь-теперь галлюцинации в качестве самой себя — это только галлюцинация истинная в качестве галлюцинации. Та­кова компарация и непосредственного мира. Для человека-сознания не может быть строгой действительности. Действительность — компаративная условность, а рамки выхода за пределы условности весьма жестки. Речь не идет об абстрактно-по­ня­тий­ных условностях. Некая грубо-зримая условность для экстраполятивного выхода за ее рамки требует обед­няющего рафинирования. Возникает и иной вопрос: "Есть ли непосредственный мир для человека-сознания, то есть, точнее говоря, существует ли непосредственный мир для самого этого непосредственного мира?" Этот вопрос почти подобен вопросу "Можно ли и один раз вступить в одну и ту же реку?" Нужно ли в таком случае считать инерцию непосредственного мира самим непосредственным ми­ром? И мир ли это вообще? По крайней мере, субъективное прошлое уже нельзя считать непосредственной и явной реальностью, но что тогда считать реальностью, если почти все, что кажется данным, пусть немного, но меняется, не является застывшим? Может ли философия брать одним из своих начал столь неустойчивое и непрочное, компаративно сни­ма­емое? Подобное распространяется и на реальное мышление, если иметь в виду собственно мышление, а не очередную абстракцию. Абстракция не может быть началом, вследствие своего отсутствия в фактуальном мире. Непосредственно даются не только восприятия пред­метов, но и мысли. То, что я мыслю, я вполне ощущаю в качестве мысли же, иначе мне не казалось бы, что я мыслю. Дальше мыслей — ощущений смысла стоят всякого рода "идеи", какие уже ощущать невозможно. Подразделение на ощущения, восприятия, сознания, чувства для нас неприемлемо. Фундаментальность и посюсторонность акта ощущения оказалась подспудно вымытой из современной психологии. В частности, это стало возможным из-за разноликих и неубедительных значений, придаваемых термину "сознание". Мож­но сколь угодно долго говорить о непсихологичности современной психологии, склонности ее к псевдообъективным "черным ящикам" и рудиментам архаических концепций во всем том, что этими ящиками еще не охвачено. Подобная критика нам не нужна. Для нас важно то, что не существует субъективного цвета как только цвета, не существует субъективной формы как только формы. Самое квазиэлементарное из ощущений есть всегда и восприятие, причем самовосприятие, и сознание, и самосознание... Любой осколок субъективного мира обладает многими свой­­ствами целого субъективного мира. В этом субъективном мире нет никаких наблюдателей — любое из ощущений предстает как самоощущение. Самые высшие из ощущений — соощущения, интегративные ощущения только кажимостно паразитируют на прочих ощущениях, но находятся в той же плоскости, что и все остальные. Более того, самые интегративные и высшие из ощущений по некоторым данным могут быть рассмотрены и, наоборот, как самые низшие и первичные, как всего только материал для дифференциации на квазиэлементарное. Все эти преждевременные и вынужденные заявления мы делаем с той целью, чтобы рассеять возможные недоразумения, связанные с употреблением привычных слов. Нужно также добавить, что непосредственной реальностью мы называем не только "столы" и "стулья", но и соматические ощущения, эмотивные ощущения[2], представления и т. п. Непосредственная реальность — это весь субъективный мир неопределенного настоящего, настоящего, границы которого не совсем определены.

 

     Термин "субъективное сознание" мы будем применять в двух значениях: 1) субъективное сознание в широком смысле — это вся та же непосредственная реальность; 2) субъективное сознание в узком смысле это осознанность, осознавание, осознаваемость как функция посюсторонней связности, это же и псевдоэлементарное ощущение, отдельное ощу­щение как самоосознавание себя в себе; соощущение двух таких псевдоэлементарных ощущений — это всего лишь третье ощущение. Соощущения всех ощущений, соощущения всех соощущений, разумеется, есть — иначе бы наступила настоящая, а не медицинская деперсонализация и мир бы рассыпался, но во всех этих "со" нет никакой патрональности, всякое "со" — это только еще одно сознание, простой цемент, а не мастер. Таким образом, человеческое сознание мы представляем как суперсознание, "стра­ну" сознаний, топологию сознаний. В этом суперсознании можно обнаружить отдельные пласты, слои, сферы, среды и т. п. Между всеми этими подразделениями могут быть отношения коррелирован­ности, но отнюдь не управления. На последнее не указывает даже упреждение одного в другом. Не­рас­шифрованная последовательность сле­дования фе­но­менов не может выдаваться за опричиненность, полная же расшифровка не может предстоять. Все это нуждается в более подробном и последовательном рассмотрении и, собственно, при­мы­кает не к первому, а ко второму началу философии.

      Как уже говорилось, мысли, представления не менее неустойчивы, чем видимость; но если мысли и представления обладают некоторым нежестким ста­тусом реальности, пусть этот статус инерционен — тем или иным способом мысли и представления (представления в узком смысле) вполне можно ощу­щать как таковые, то на абстракции можно только ссылаться или полагать их. Если я полагаю равнобедренный треугольник, то это вовсе не означает, что такой треугольник существует реально. Кажущиеся опорные пункты ума — абстракции коренятся в полагании и ссылании на них. Независимо от статуса их реальности и статуса их означенности, они могут быть заданы так, что окажутся вполне устойчивыми, но можно ли задать абстракцию непосредственной реальности? Задав ее, мы уйдем в изложении в абстрактную же плоскость, которой, собственно, нет. Если мыслить непосредственными соотнесенностями, опираясь не на идеи, а на конкретную непосредственность, то все равно мы будем, описывая все это, употреблять выражения, несущие некоторый привкус идеального (идеального-в-на­шем­-смысле = нереального). Само выражение "непо­средственная реальность" не несет ли в себе оторванности от самой этой реальности? Брать за основу конкретную сиюминутную реальность невозможно из-за ее размывания, а опираться на обычные идеальности означает уйти в фиктивную плоскость. Действительной опорой изложения могут быть только умственные пропозиции[3]. Они достаточно устойчивы при всяком новом их использовании и, в то же время, содержат в себе реально ощущаемый смысл, интегрирующий те или иные соотнесенности. Пропозициональным является, например, выражение: [Мне кажется, что я присутствую в некотором мире]. Это высказывание схватывает в себе действительную кажимость, но на строгое начало философии оно еще не претендует. Подобная пропозиция, как и пропозиция [Мне кажется, что я ощущаю мое "я"], может быть и просто констатацией, тогда как далеко не всякая констатация является пропозицией. Например, констатация "сегодня, в шесть часов сорок восемь минут, я вижу черную собаку, перебегающую дорогу перед самым капотом красного автомобиля" уже не может быть про­по­зи­цией.

     В практической деятельности человек опирается на всякого рода несуществующие практические среды, играющие роль функциональных аккумуляторов и функциональных карт. Сама положенность этих сред и отношение к ним диктуются рефлексологической, мнестической, идеомоторной и тому по­доб­ной натасканностью, переносом образов реально отсутствующего или выбывшего на опростран­ствен­ное небытие. Если бы законы мира внезапно измени­лись, то человек (останься он при этом невредим) недолго бы недоумевал, приспособился бы к ним, несмотря на всю их странность, а саму эту странность перестал бы замечать. Однако при последовательном умственном рассмотрении до­­­статочно стран­но и то, что уже есть, и понять эту странность можно, только обратив внимание на пробелы импульсивного мировоззрения. Во всякой про­из­во­ди­мой операции, например в поиске потерянного предмета, сама субъективная реальность имеет значение всего лишь окна-иллюминатора, а главное в этой опе­рации составляют масса заранее выработанных и не всегда осознаваемых "шаблонов", цепи "навыков", мно­жест­во инертных полуумозаключений, не проходящих через словесное оформление, типа: если предмет не уносили, то он не исчез сам собой, вероятнее всего, он там, а не там и т. д. Эти умозаключения реальны, но важна не степень их реальности, а соотнесенность с задачей. Вся приспособитель­ная человеческая оболоч­ка оказывается при­­бо­ром, нацеленным не на некую реальность, а на выполнение тех или иных действий, соотносящихся или не соотносящихся с ясными или смутными задачами. Все то, что излишне для прагматического, как правило, выбивается из сигнально-рациональной оболочки сознания, отфильтровывается, остается незамеченным.

 

 

     Сигнально-рациональная оболочка это та часть приспособительной оболочки, какая еще может диагностироваться и констатироваться в самом сознании. Полный расчет координации движения, например, в сигнально-рациональную оболочку сознания (СРОС) не входит. СРОС — это только одна из границ человеческого сознания. К таким фикциям, как способности, умения, знания, память, язык, СРОС имеет только частичное отношение: во-пер­вых, потому что перечисленный ряд незначительно посюсторонен, то есть незначительно находится по эту сторону наглядной данности, а, во-вторых, СРОС — это не сами феномены: образы будущего, образы прошлого, смещения сосредоточений и т. п., а границы этих феноменов, то есть СРОС — это вся структура сознания, как мегаструктура, так и микроструктура до предела разрешимости включительно. Если подходить к данному вопросу неформально, то становится ясным, что СРОС не может быть полностью отчленена от сознания и выделенность СРОС относительна, чаще касается конкретных феноменов, но не всей тотальности осознаваемого, при всем том, что СРОС по отношению к сознанию примерно то же самое, что эндоплазматическая сеть и мембрана — для клетки. СРОС — это не выделяемый полностью из сознания скелет сознания обычно-человеческого типа. Сигнальность СРОС, носящая характер близкий к мгновенным воспоминаниям, и возможна благодаря тому, что отрыв СРОС от чисто качественной феноменальности полностью не проведен. Вполне можно представить, что СРОС образуется за счет наслаивания частичности прошлых сознаний на сознания настоящие. СРОС не есть некое надсознание или "главное сознание"; наоборот, СРОС это в достаточной степени разрушитель целостности сознания, гаситель интенсивности и дифференциатор. Чем структурированнее сознание, тем ниже его интенсивностная емкость и проницаемость. Этому правилу сопутствуют несколь­­ко исключений.

 

      Одновременно с сигнально-рациональным в сознании присутствует и нечто иное — мало­рацио­наль­ное, а, мо­­жет быть, и вовсе не рациональное. С этим нечто коррелируют такие неусловности и условности, как степень возбужденности, активитет (не имеет значения, произвольный или непроизвольный), степень напряженности, спонтанность, импуль­сивность и аналогичное. Феномены наподобие удовольствие-неудо­вольствие сюда не входят, но само впадение в состояние с наличием удовольствия или неудовольствия с этим рядом связано. Обозначим все эти малорациональные изнутри сознания явления рефлексивно-рефлексологическим или для большей нейтральности и отдифференцированности от чисто бихевиористских ассоциаций как рефлексивно-реф­лек­с­­ное[4].

 

      СРОС и рефлексивно-рефлексное ограничивают и формируют сознание с различных сторон и в то же время выступают в синтезе. Один из примеров такого синтеза связан с тем, что принято называть "долговременной памятью". Сама СРОС представляет только инертные воспоминания, воспоминания, дик­туемые непосредственными ассоциациями, и мгно­вен­ные воспоминания, то есть воспоминания, связанные прямо со СРОС, — это воспоминания привычки и последовательности, воспоминания пер­северативно-ассоциативные, фоновые и фоново-ассо­ци­а­тивные. Только феномен новизны и долгое отсутствие в привычной обстановке позволяют в какой-то степени снять с сознания этого спрута. Освежение обыденного приводит на другом полюсе к ностальгическим ощу­щениям. Невзирая на фактуальность воспоминаний, мы отказываемся от рассмотрения каких-либо хранилищ информации в виде памяти — последние на метафилософском и чисто философ­ском уровнях считаться существующими уже не могут, независи­мо от обнаружения каких-ли­бо мо­лекулярных структур па­мя­ти на соответствующем естественнонаучном уровне.

 

 

      Непосредственную реальность, какая собственно дается человеку, мы называем областью психического схватывания. Все то, что в эту область не входит, но достаточно близко к ней, назовем психейным. Психейное уже не есть явная реальность. Более чем неуместно дробить психейное на всякого рода элементы типа способностей, памяти, установок и т. п. Единственное, что мы можем заявить: психейное есть подложка психического, то есть психейное это метапсихическое, то метапсихическое, которое наиболее близко к психическому. Термин "психическое" мы дифференцировали и под психическим понимаем только реальность ощущений. В этом понимании психического термины "установка", "темперамент", "характер" относятся не к психическому как к мимолетной и эфемерной непосредственной реальности здесь-теперь, но являются вынужденными искусственными ярлыками, которые привязываются к попыткам фиктивно объяснить психейное и смоделировать его.

 

      Не следует выяснять здесь принципы работы фотоаппарата и зрительного анализатора. Многие специалисты знают эти принципы, но, тем не менее, остаются наивными реалистами, считая, что непосредственно тот предмет, какой дается в субъективном, сам субъективным уже не является. Более продвинутый наивный реалист, являющийся одновременно и натурфилософом, будучи последовательным, должен был бы абсурдно считать, что за потолком, какой он видит, за небом, какое он видит, находится гигантская кора его собственного мозга, а на определенном удалении от этой коры — предмет-вещь-в-себе, предмет — прототип субъективного предмета.

 

      Субъективная реальность может и не стать отправной точкой философии только потому, что соответствующего сосредоточения умственно не наступило. Апеллировать в объяснении настоящих ощу­щений к прошлым ощущениям бесполезно: полная наглядная вытекаемость одних из других не прослеживается. Тем более отсутствует непосредственно-наглядная связь между психическим и метапсихическим. Ощущения, имею­щие место при тренировке и упражнении, имеют весьма косвенное отношение к самой сути тренировки и упражнения. Сознание оказывается чем-то вроде индикатора, спи­до­метра, приборной доски при том, что находится вне его. Никто наглядный и заметный за этой доской не наблюдает. Даже ощущение "я" есть часть этой доски, а посюсторонняя роль этого "я" не более чем у красной сигнальной лампочки. Сознание не раздваивается и оказывается собственным самосознанием, то есть сознание и самосознание тождественны. Тем не менее, мы не отождествляем денотаты таких терминов как "интроспекция", "самосознание", "рефлексия", "самонаблюдение": уже говорилось о возможности корреляций, параллелизмов в различных сознаниях одного и того же сознания и соощущениях. Поскольку способности, навыки, умения и прочее подобное не находятся в сознании и не находятся в том виде, в каком их представляют, вообще нигде, то и начала всякого прагматического функционирования — вне сознания, а отсюда и философия в своих прагматических звеньях не может исходить только лишь из сознания субъекта. Само философствование не могло бы быть начато без определенных засознательных корреляций. В данном случае очень легко указать на психейное, но психейное не дается прямым и непосредственным образом, а всякое его членение на области и структуры более чем сомнительно — оно не мозг и не псевдопсихика психологии. Главнейшее из сомнений может породить попытка про­странс­твенно-временного рассмотрения пси­­хейного. Даже такой привычный объект психологии и физиологии как долговременная память и в условном виде никак не может быть памятью или струк­турой, зако­дированной в некоем субстрате. Так называемая долговременная память — это сам тяж потока сознания, то есть это не память о том, что было, но то, что ощущалось когда-то. Сколь бы это ни было близко к наивному представлению о па­мя­ти — подобное не может далее связываться ни с наивными, ни с научными представлениями о "хранилищах" памяти в виде ящиков, голов, молекул, динамических процессов. Подобное чудище не может находиться ни в мозгу, ни в традиционно-пси­хи­чес­ком, ни в цельном психейном. Это наше предубеждение против вскрытия психейного связано не только с его "ноуменальностью", но и с вынужденностью его рассмотрения в самом начале изложения — забыть о нем просто невозможно.

      Ясно, что какие-либо проекции прагматики или сознания на психейное более чем нелепы, по крайней мере, на данный момент. Обратные проекции еще менее возможны, если иметь в виду целое психейное. Приходится искать в самом сознании его собственные границы, а такими границами являются СРОС и рефлексивно-рефлексное. При этом последнее может считаться даже перпендикулярным созна­нию — настолько косвенны способы его выявления.

 

       Психейно-психический вопрос, он же в другой трак­товке либо психофизиологический, либо психофизиче­ский, либо психосубстанциональный (под словом "психо" здесь везде, как правило, понимают только посюсторон­ность, но не психику как бессознательное) оказывается не столько вопросом или проблемой, сколько парадоксом. Этот парадокс возникает из неявного логического круга, совершаемого при попытках объяснений. Ситуация по­добна той, когда в геометрии пытаются доказывать с по­мощью следствий из теорем аксиомы, на которых эти тео­ремы основаны, или той, когда с помощью генетики пыта­ются объяснить физику. Все человеческие сферы, незави­симо от их последующего условного или условно-прагма­тического обособления от человеческого сознания, оста­ются постпсихологичными. Мож­­­но сослаться на следую­щую аналогию: проведя слож­ную работу, мы будем иметь достаточные шансы на кино- или телеэкране отобразить инженерные принципы, на которых основано кино или те­ле­ви­де­ние. Никакого собственно логического затруднения здесь не возникает потому, что сам человек находится вне экрана, в то время как некие двумерные существа, являю­щиеся частью изображаемого на экране, достичь подоб­ного отображения никогда бы не смогли.[5]

     И после снятия фикций абстрактного, при наличии воспоминаний, вполне заметны связи между различными непосредственными реальностями, не проходящие внутри самих непосредственных реальностей. Заметить репрезен­тацию этих связей в здесь-теперь можно и не строя каких-либо предположений о прохождении их через психейное; воспоминания в локусе здесь-теперь относятся к локусу здесь-­теперь.

     Нет оснований считать, что СРОС и рефлексивно-реф­лексное (в том числе мнестическое реф­лек­сив­но-рефлекс­ное) включают в себя абсолютно все внутренние границы сознания и вбирают всю его приспособительную оболочку. Следовательно, мнестическая рефлексия, вероятнее всего, не ограничивается синтезом мнестического рефлексивно-реф­лексного и СРОС. На практике это подтверждается возможностями сверх­вос­по­минаний, воспоминаний в виде абсолютного возврата. В данном случае боль­­­шее значение имеет не поворачивание потока сознания вспять, а сверх­совершенное воспроизводство той или иной структуры (текста, большого набора случайных чисел, рисунка по­верхности чего-либо и т. п.).

     Если посюсторонне выраженную ограниченность субъ­ективного сознания мы обозначим термином "фе­ноум", то мнестическая рефлексия получит в качестве синонимического названия термин "мнестический феноум", то есть "мнестический феноумен", "мне­стический феноменоно­умен", если не делать сокращений. Именно благодаря мнестическому феноуму в сознании-реальности возможно симультанное восприятие мнестических и квазиамнестиче­ских смыс­лов[6], а также явление символизации и сим­воль­ности. Символьностью вообще вымощено сигнально-рациональное, но из этого не следует некое обогащение мышления, расширение смысловой данности в конкретном здесь-теперь, хотя потенциально сама сфера смыслов при этом оказывается увеличен­ной. Изначальный смысл не об­разен, но интенсивен[7]. Экспансия символического в эту интенсивность снижает ее до минимума, до со­стояния, близкого к вырождению, и приводит к действи­тельному вырождению в области собственно идей (области чистой идеальности).

     Мнестические феноумы имеют прямое отношение к феноумам активитета, а часто и пересечение с ними. Наглядность такого пересечения резко падает при переходе от частного активитета к базисному. Причина этого полная измененность сознания при смене такого активитета и достаточная сте­пень амнезии. Базисный активитет выражается в гигантском количестве состояний — от состояния летаргии через сновидно-гипнотические состояния, состояния бодрствования различной степени возбужденности и оживленности до состояния судорож­ного припадка. Естественно, — речь идет только об отсутствии сигнально-рациональной выделенности, рациональной фиксируемости, но не об отсутствии пересечений вообще. Безусловное рефлек­сивно-реф­лек­сное — это само базисное явление сознания; условное рефлексивно-реф­лекс­ное это всякое домнестическое центрирование сознания; и, наконец, условно-условное реф­лек­сив­но-рефлексное ка­­сается уже конкретно центри­рован­ного сознания и узкооперациональных сосре­до­то­чений, проходящих через пакеты непосредственных реальностей.

     Нас интересуют не общие феноумы, а специфические, в особенности три из последних: феноум направленности-сосредоточения, языковой феноум и феноум неявной логики. Апостериорность первых двух в обычном сознании почти не опознаваема, апостериорности третьего вообще не может быть, по крайней мере, если имеется в виду он,  а не его производные.

 

     Первое начало философии исходит не из плоскости субъективного сознания самой по себе и безотноситель­ной, но из заданности сознания помимо  соз­нания. Отно­шение этого начала к ноуменальному может быть только указующим, но не объяснительно-структурным. Тем са­мым в качестве начала выступает не психейное, а граница между психейным и психическим (метасубъективносозна­тельным и субъективносознательным). Все это связано с тем, что возможность ступать на тот или иной философ­ский лужок вытекает не из психического, а из корреляций с метапсихическим, в том числе психейным. В качестве феноумности выступает не сама непосредственная реаль­ность в своем чистом виде, но то в ней, что носит на себе явный отпечаток опосредованной реальности, является еще зримой окантовкой. Подобное рассмотрение редук­тивно и обратно и не носит синтетически кругового харак­тера.

 

     Предфилософичность языкового формально касается только сознания с тривиальным базисом и с обычной сиг­нально-рациональной оболочкой. Отделение смысла от знака в языковых феноменах выходит за границы самих этих феноменов. Спаянность смысла и знака феноумным и дофеноумным образует нечто общее: смыслознак. Под смыслом и знаком подразумеваются стороны реального пси­хи­чес­кого смыслознака, не имеющего вполне четкой отграниченности от фактуры и здесь-теперь случайности, но вовсе не мифический знак ки­бер­не­тики и лингвистики. Этот последний наукообразный знак был разоблачен еще в Древней Греции пирронистами (см. раздел 6.4.1). Действи­тельно, в сфере науки под знаком понимается некоторый несуществующий предел, вырожденный помещением в сферу идеализаций, а потому и оказывающийся парадоксальным. В отличие от этого, психический знак реален, он не есть идея. Таким об­разом, под знаком можно непарадоксально полагать не не­кий фиктивный идеальный знак, но непосредственно кон­кретный чувственный знак, неотделимый от фактуры и ин­дивидуального изображения. В подобном знаке явно поте­ряна наукообразная общность. Для того чтобы иметь нечто унифицированное, приходится знак превращать в смысл и искать логические пересечения знака как смысла всего ряда мыслимых знаков, однотипно обозначающих одно и то же. Не говоря о том, что подобная операция идеально-математична, можно заметить, что это пересечение будет уничтожать фактурную сторону знака. Тем самым мы вновь возвращаемся к смыслознаку. Корреляты смысла и зна­ка поглощены, как поглощено и то, что дает воспоми­нания. Язык в узкоконкретном понимании реально может присутствовать только в самовосприятии. С этой точки зрения, фраза произнесенная на незнакомом иностранном языке, как правило, не есть язык и не относится к языку в нашем смысле, так как представляет собой не смыслознак и не знак, а псевдознак, ибо знак должен что-либо субъек­тивно обозначать в своей спаянности со смыслом.

     Не существует языка общества (в любом смысле), и не существует словарного запаса личности. Ясно, что все это даже не миражи, даже не идеальные фикции. Плоскость языка полагается в идеальном, но в своем полном виде она заидеальна, превышает статус небытия. Реальный язык в виде инерт­ного восприятия речи — это конкретные смыслознаки, данные субъекту. За ними простирается граница поглощенности — и только. Попытка искусственного расчленения этой поглощенности через наличность рефлексивно-рефлексного превращается в попытку старта в идеальное (несуществующее). Мож­­но видеть следующую иерархию: 1 — зафеноумная поглощенность, 2 — реальные смыслознаки, 3 — надстройка над всем этим — лингвистически понимаемый язык.

     Ограниченность психической схватываемости в частном случае распространяется и на текстуальную схватываемость. То, о чем я говорил ранее, постепенно уходит из моего поля обозрения, но уходит не совсем, а оставляет после себя отрывочные воспоминания и указательные ощущения (мнестически сгущенную интенцию). Благодаря интенции и неупорядоченным воспоминаниям возникает окрашен­ная практицизмом уверенность в том, что существу­ет плоскость изложения. Иллюзию наличности текста поддерживают ощущения с уменьшенной смыс­ловой проницаемостью: общее ощущение-вос­при­я­тие страницы, множества страниц. В них нет детальной расшифровки интенционностей. Легко понять, что непосредственно-реально плоскости изложения не существует, что она мнима. Я могу вернуться и перечитать предыдущий "текст", но только когда я его перечитываю, я его расшифровываю, и он становится в своей частности языковым феноменом. При этом сама расшифровка запсихична, ее механизм не проходит через сознание; она дается задним числом.

      Нас интересует среда, в которой находится изложение. Попытавшись ее найти, мы можем четко увидеть, что этой среды нет. Тем не менее, ее практически полагают, и эта среда есть абстрактная положенность, фикция. Подобное носит характер не умопостигаемости, а чистой инертности, дикарской, обыденной абстрактности. Перечитывание текстов — это порочный опыт, так как опыт каждый раз единичен, а среда изложения выходит за единичный опыт. Создаваемая в сознании ссылка на положенность вызывает абстрагирование от свойств сознания. Это и есть не что иное, как идеализм практически направленного сознания. Диктовка элиминированных ощущений субъекта внешнему миру означает совершение алогического скачка, причем не умственно-созна­тель­ного, а рефлексологического.

     Не только в изложении, рассуждении, но и во всем том, что дается сознанию, есть определенная архитектоника, связность, повторяемость. Одновременно сознанию даются и явления противоположные перечисленному. Менее связное всегда и менее осознаваемо (имеются в виду феномены), менее фиксируемо, менее запоминаемо. Однако и то, что мало улавливается сознанием, то, что малорационально, все же имеет некоторую связность внутри сознания, некоторую упорядоченность. Здесь можно отметить наличие разных слоев сознания. При всем этом нужно сказать, что тенденция к потере структуры не имеет никаких видимых границ, тенденция к потере связности ограничена связностью ткани сознания, то есть абсолютная бессвязность вообще не может находиться в сознании. Мало­мнес­тич­ность, амнестичность, быстрота смены ощу­щений, так или иначе, предстают в том виде, в каком они предстают, невзирая на то, что формальнологический закон тождества к длению ощущений не совсем применим (см. раздел 6.2.1). Связность не обязательно должна быть рациональной связностью или предметовещеподобной связностью — мы имеем дело с более общими свойствами сознания. Аналогично, говоря о логических основах рассуждения, мы не должны подразумевать только искусственно созданные и искусственно выделенные логики. Мож­но видеть различного рода ологиченности ментальных явлений, без какого-либо отношения этих ологиченностей к силлогистике. Существует как бы априорная логика, задаваемая помимо сознания и помимо умственной деятельности, сама выступающая как примативный факт в среде других фактов.

      Заставая себя на развернутом или неразвернутом использовании той или иной формализованной логики, мы вправе спросить: "А насколько оправдано само использование логики? Логична ли логика? Как логически доказать ее логичность?" Все это риторические вопросы, переходящие либо в парадоксы, либо в порочные круги. Традиционная формальная логика и известные математические логики — как классические, так и неклассические — сильно смещены в идеальную плоскость и оказываются либо игрушками, либо относительно удобными и относительно доступными моделями других логик — неявных и малодоступных. В частных случаях, на этих моделях можно проиграть и переиграть те или иные варианты умозаключений, перенести взаимоотношения между символами на технические схемы и т. п. Эти модели обладают недостатками свойственными как моделям вообще (например, оторванностью от прототипа, а в данном случае — от реального мышления), так и специфическими недостатками: отсутствием подобия субстанциональности, атомарным характером своих членений.

     Даже абстрактная и мнимая плоскость языка обладает гораздо большими возможностями, чем плоскости абстрактных логик. Заидеальность плоскости языка выражается в том, что явления языка не поддаются полному перечислению, реестрированию, парадигмированию и т. д. Собственно же реальный субъективный язык неотделим от самого наличного сознания, сцеплен с различными порядками образов и даже насыщен ими. В языке возможен эффект новосубстанционализации — новосубстанциональности, что особенно ярко можно видеть в поэзии. Рассматривая язык более широко (и не только как вербальное явление) через призму смыслознаков, смыслосимволов, мы уже не сможем провести абсолютной грани между смыслозначимым языком и смысло­существующим сознанием вообще. Благодаря СРОС, смыслоговорящими оказываются почти все явления сознания; всякий предмет можно рассматривать и как знак: в меру означенной будет и эмоциональная гамма. Обычно-вербальные знаки и знаки жестов не смогли бы приобрести никаких значений при отсутствии уже предсуществующей рядоположенности значений в ментальном поле. Символизация данная извне, разумеется, усиливает СРОС, но для этого необходима спонтанная, естественная символизация. Богатство обычного естественного язы­ка по сравнению с обычной формальной логикой не только в том, что язык обладает большей вписанностью в человеческое существование, но, главным образом, в том, что языковой арсенал не ограничивается только знаковыми связностями. Наличие натуральных смыс­ловых связностей выявляет наличие в языке подспудного ряда логик.

 

     Ологиченностью обладает не только языковое и смежное языковому, но в достаточной степени и все субъективное. Ментальная логика в широком смысле оказывается границей данности данностей. Эта неформализованная ологиченность не обязательно может быть рациональной ологиченностью. Всякая традиционная логика логична для чего-либо, но не для себя. Логика ничего не может утверждать о логике своих методов и построений, ибо это воспрещено самой логикой (порочный круг, саморефлексивность), а какой-либо топологически непрерывной с ней металогики мы не имеем, и примативные исходные пункты логики даны помимо нее самой. Логика как будто подтверждается практикой, но это мало о чем говорит, так как из мнестических археологических отложений практики она и выводится. Нужно отметить, что выведение логики из некой практики может происходить только иррационально-алогично. Допустим, что нам удалось неалогично вывести логику из опыта (пусть даже не нам, а некоторому очередному демону), но что значит вывести неалогично? Вывести неалогично означает вывести с помощью правил логики, но как мы будем выводить логику с помощью правил логики, когда сама логика еще не выведена? Интеллектуальная несостоятельность мыслительной предлогики вид­на достаточно ясно. Кроме того, практика здесь не есть реальное сознание или поток сознания, она — феноумно возникающее идеальное, то есть, с одной стороны — нечто совершенно мнимое, с другой — поглощенность зафеноумного. Умственное возникает задним числом, как отрывочный протуберанец. Опора на фикции — только попытка облагораживания действительной опоры на феноумные элементы неразумия.

 

     Ментальная логика присутствует уже в созерцании и в наиболее чистом виде представляет собой невербализованную, псевдосубстанциональную логику (логику ткани человеческого сознания). Ментальная логика не отождествляется со СРОС. Логическая сторона сознания является более фундаментальной, чем рациональная. Нужно заметить, что обыч­ные умозаключения и суждения не чисто логичны, а являются синтезом логического и рационального. Фактуально логическое нельзя также отожде­­ствлять со смысловым и тем более — с логосным. Примативно-логическое выступает как дозаконие, граница присутствия как таковая.

     Выведение абстрактных логик из неабстрактных происходит внелогично-скачкообразно. Между сознанием того, что мы либо видим какой-либо предмет, либо его не видим, и формальной аксиомой "из двух противоположных высказываний одно истинно, а другое ложно" лежит пропасть, и ее нельзя ничем заполнить, кроме как алогическим скачком. Если надо учитывать модальности, то неявная логика и здесь не проиграет, ибо, например, видение какого-либо нечеткого и не совсем опознанного предмета и не предполагает опознание, а представляет пред­мет в том качестве, в каком он есть.

     Из изложенного выше можно сделать вывод о том, что первое начало философии, будучи единым глубинно, плюралистично-дивергентно в своих под­хо­дах к конкретному мировоззрению. Нет возможности проследить в этом начале какую-либо сплошность-непрерывность, а потому в фактической данности это начало является разбросанным: оно начинается с отсубъективных сторон животно-рефлексо­ло­гического и заканчивается метатеоретическими мак­симами (более подробно об этих максимах см. в следующем разделе). Наиболее просто первое начало можно сформулировать так: "Невозможно начинать поисковую мировоззренческую деятельность, не имея необходимых для этого условий, орудий, внутренних готовностей и проторенностей". Впереди начала мировоззрения как такового всегда будут язык и логика, существование самого мыслящего субъ­екта (мыслительной арены, мыслительного табло), возможность необходимых сосредоточенностей. Следовательно, первое начало философии представляет собой совокупность предначал философии; и все они редуктивно сводятся к границе между психическим и психейным, заданности человеческого сознания помимо самого сознания.

 

     Прагматическая банальность первого начала фи­ло­софии оказывается мифом, как только мы переходим к языку метатеории, ибо сама прагматика при переходе к этому языку выявляет себя как одна из условностей-приблизительностей, "иррадиация" ощу­­­­ще­­­ний за пределы ощущений. Отказ от предпосылок обыденного, а затем и от предпосылок научного мыш­ления неизбежен. Этот отказ не означает полного их отрицания, но обрекает мыслящего на действительный тет-а-тет с реальностью и на поиск собственной методологии. Эта методология прежде всего метанаучна, она не должна быть адекватна методам науки, но только — гомологична им по интеллектуальному уровню. Это последнее требование в более существенном смысле означает одновременную противоположность и симметрию философии и науки.

 

 

1.2   МАКСИМЫ

 

     Каким бы общим по замыслу ни было то или иное мировоззрение, оно оказывается стихийным и частным, одним из возможных. Одна из причин этого — неуправляемость досознательными корреляциями, случайности в вариациях этих корреляций. Другая причина — доминанта отысторических интеллектуальных ситуаций. Разумеется, само высказывание "отысторическая интеллектуальная ситуация" по отношению к точке отсчета философских начал — не более чем метафора. Положение таково, что кажимость "научности", проходимости по существующим на данный момент представлениям-конвенциям (весьма приблизительным) той или иной философской концепции нисколько не спасает эту концепцию от фактической наивности, фантастич­­ности, абсурдности.

 

     Одним из принципов философской теории может быть нацеленность на отказ от собственно постулатов и на выявление подспудно закравшихся постулатов. Для редуктивной теории такой принцип не представляет ничего необычного. Логическая нить не может выходить из концептуального вакуума и быть привязанной к этому вакууму (имеется в виду когнитивное логическое), но это вовсе не означает обязательности постулатов. В рамках неабстрактной философии, далекой от аналогичности (в данном смысле) геометриям, место аксиом могут занимать другие опорные пункты, в том числе те или иные непосредственные соотнесенности с реальностью. Непосредственно дающееся не есть аксиоматичес­кое, но становится аксиоматическим тогда, когда аб­страктно выносится за свои пределы; однако последнее как раз и является неприемлемым для редуктивного мировоззрения. Чистая философия не есть решение задачи о том, как быстрее добраться из пункта А в пункт Б — подобные задачи характерны для науки и околофилософии, прикладной философии, а потому при всяком появлении призрака постулата всегда можно вернуться назад и попытаться методически отмыть то или иное явление до примативного. Агностицизм не исключен, но всегда может иметь место такая постановка вопроса, при которой выбор постулатов оказывается нелепым и представляет собой скачок из царства концептуальной философии в никуда. Неясности мировоззренческого выбора сами по себе служат философским эмпирическим фактом. Одно сводится к другому, а непосредственная реальность как она есть не нуждается  в  постулативных ходулях.

      Потребность в аксиомах возникает при построении некоторых абстрактных теорий. Обычно мировоззренческое значение постулатов переоценивается. Это связано с исторически стихийным недоверием к чувственному. Чувственное якобы осквернено материальным, а потому оно не может служить достаточной опорой познания, чувства-де нас постоянно обманывают, а ум и умопостигаемое нет. Умопостигаемое не умножает многократно чувственные обманы...

      Ясно, что здесь шла речь вовсе не об умственном, какое есть то же чувственное, иночувственное, а — о небытном идеальном, небытийном идейном. Данные ощущений, в том числе умственных, переносятся в фиктивную область, отконцептуально-отссылочно изолированную от мира чувственности. Ввиду этой изолированности, этого прыжка через небытие, логически никак не оправданного, а оправданного лишь отчасти прагматически, и возникает потребность в исходных принципах, достойных уважения, бесспорных, принятых, самоочевидных, "продиктованных свыше", имеющих авторитет, неизбежных, необходимых, весьма уместных и т. п. Часто эти принципы и перебрасываются в абстрактную плоскость из мира ощущений. При этом, ввиду первоначальных степеней свободы абстрактной те­о­рии, эти принципы деформируются, оказываются бо­лее общими, более расширенными (никакая чувственность не скажет, что две параллельные нити должны где-то пересекаться или не пересекаться[8]). Рано или поздно недостатки абстрагирования сказываются: возникает положение, когда постулаты ме­ня­ются или отрицают сами себя. Чувственность показывает, что чувственное солн­це постоянно стоит над чувственной землей; движение солнца или земли в реальном акте чувственной схватываемости не регистрируется это первое. Второе: опрагматизированные мнестические и умственные ощущения переносят в плоскость представлений и практического рассудка утверждение: "Чувственное Солнце вращается вокруг чувственной Земли". Это не некие абстрактно абсолютная Земля и абстрактно абсолютное Солнце. Постулаты — не что иное, как временно-условное направление познания. Заблаговременная порочность постулатов видна достаточно. Аксиоматический метод может быть применен только к определенному разделу той или иной науки, но не к мировоззрению в целом, а тем более — к метамировоззрению.

     Аксиомами называют не только исходные принципы, — но и краеугольные. Например, положения А и Б — аксиомы, следовательно, иначе и быть не может, и спорить о положениях А и Б бесполезно, то есть здесь краеугольные положения переходят под видом аксиом в догмы. Пусть мы имеем некоторую аксиому: "Наличие у человека сознания не пре­пят­ствует познанию". Как правило, подобное утверждение проникает в изложение в неявном, фактурном виде, но аксиоматизировать его более чем нелепо. В нем есть некоторый смысл, но вовсе не оттого, что происходит снятие очередных рамок, наложенных на познание, — в данном случае важно и то, что есть смысл и в высказывании ему противоположном: "Человеческое сознание препятствует познанию". В этом, а также во многих других случаях аксиоматизирование оказывается под запретом (для большей жесткости лучше употребить слово das Ver­bot). Аксиоматизирование дает не только неоправ­данные упрощения, но и приводит к абсурду, когда в изложении есть соотнесенности с неатомарными модальностями.

 

      Изложение не обязано быть линейным: 1) те или иные позитивные утверждения в нем могут рассматриваться с различных сторон, в том числе релятивно; 2) от аргументов в пользу различных утверждений требуется различная доказательная сила; 3) возможны разделы изложения или блоки изложения, не имеющие логического значения для последующего материала или не являющиеся завершающими по отношению к тому или иному ходу изложения (эвристические, наводящие, разъясняющие, дающие условную модель).

 

      Пусть мы имеем высказывание: "Объект А сплошь черный и одновременно сплошь красный". Человек способен к пониманию смысла такого высказывания, но он не сможет такой объект увидеть или конкретно необезличенно представить в рамках обычного сигнально-рационального сознания. Данный при­мер интерпретирует вполне наблюдаемый факт того, что логика вербального смысла, будучи сама не нарушена, может быть нарушена в отношении своей связности с теми или иными соотнесенностями. Нарушается именно рациональное, логика связностей, но не логика смыслов. Собственно примативную логику смысловых феноменов, как вербальных, так и довербальных, невозможно никоим образом нарушить, какие бы химеры ни творило воображение. Многие абстрактно правомерные, но далекие от непосредственных соотнесенностей связи смыс­лов (смыс­лы второго порядка) есть те же самые химеры, но подчиненные заведомо созданному набору правил. Вынесение денотативного из пределов реальности про­исходит не только из-за неадекватности исходных посылок, но и в силу абстрактности и жесткости теоретических разграничений. Нарушение связи смыслов или неправильная связь смыслов (луна есть слон и т. п.) вызывает явное ощущение несовместимости, но смысловые сцепления, далекие от непосредственного и близкого прагматического, не всегда способны вызвать подобные кор­рек­ти­ро­вочные ощущения. Это в синтезе с историко-фи­ло­соф­ски­­ми наукообразными сакра­мен­таль­нос­тями дает ин­тел­лек­туальную анар­хию, пышный синдром курьезов, но во вполне подстриженном, приглаженном виде, вплоть до внешней кажимости абсолютной истины, да еще и с симптомами практической подтверждаемости. А последние нисколько не исключены, ввиду ограниченности и разорванности фактически предстающего прагматического.

 

 

     Логическая многослойность, представляя собой более дальний план, чем многослойность смысловая, имеет разрывы в точках рациональной произвольности обычно в тех случаях, когда один смысловой слой "отображает" другой смысловой слой. Строго говоря, никакого отображения нет — есть только игра подобий, проходящая непрямо: сходство раз­лич­ных слоев сознания объясняется не их вза­имо­ото­бра­же­нием, но их общим происхождением. Одним из пра­вил мышления в подобной ситуации долж­но быть правило переноса, согласно которому представленность ссылок и образов в одной субъективной среде должна быть согласована с разграниченностью явлений в более близкой к первичному и более зависимой от первичного субъективной среде. Под "первичным" в данном случае подразумевается не предполагаемое фундаментальное первичное, собст­венно базисное, но первичное применительно к сфере рассмотрения, первичное психического метаконтекста (в прямом, но не символическом, психоаналитическом и т. д. смысле). При всем этом осью философии не может быть ни традиционное гносеологическое, ни некое историческое, ни тем более культурологическое. Так или иначе гносеологическое является для нас первой ступенью, но оно должно представать не в препарированном и не в каком-либо другом абстрактном виде, но в виде конкретно-психологическом. Последнему препятствуют крайняя неразвитость, нерафинированность, с одной стороны, а с другой — условность современной общей психологии, отягощенной физиологизмами и психоаналитическими легендами.

     Ограничения, накладываемые на возможность интроспекции, привели к отказу от профессиональной интроспекционной экспертизы, а последняя необходима не только как составная часть психологии или гносеологии, но и как самостоятельное явление, поскольку психейно-психическое соотношение неопределенностей невозможно каким-либо образом исправить прагматикой — оно всегда сохраняется.

 

 

ТРЕБОВАНИЯ, ПУТИ  И  ПРИНЦИПЫ

МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКОЙ  КОРРЕКТИРОВКИ

 

А. НЕФОРМАЛЬНЫЕ

 

   1. Интуитивное исправление отынтуитивного (реф­лек­сивно-рефлексное, прямо не зависящее от какой-либо произвольности, требующее доумственной базы, доинтеллектуальной философской сосре­­до­то­чен­нос­ти, доинтеллектуальной фи­­ло­соф­с­кой про­­­­­­­­­­торенности).

   2. Полнота рефлексивно-рефлексной тенденции, на­прав­ленной на мировоззренческую корректировку.

   3. Наличие широких спектров и дифференциации внутри мировоззренческих классов рефлексивно-реф­­лексного, в том числе постинтеллектуальных[9].

   4. Априорный оптимум типологии восприятия.

   5. Апостериорный оптимум типологии восприятия.

 

 

 

 

 

 

Б. ФОРМАЛЬНЫЕ

 

   1. Нацеленность на отсутствие постулатов.

   2. Нацеленность на уничтожение или размывание постулатов (вплоть до увеличения тенденций агностицизма и скептицизма, редуктивного упрощения).

   3. Принцип продуктивного сомнения.

   4. Принцип релятивизма.

   5. Принцип средности — принцип выявления для каждого случая (рассмотрения) реальных или фиктивных сред.

   6. Принцип границ абсолютизирования.

   7. Принцип адекватности междусредного переноса.

   8. Принцип отсрочки проводных положений (положений — связок граней мировоззрения, соответствующих (в том числе) связи каскадов реального; важность особого их рассмотрения и дополнительной переоценки по сравнению с второстепенными положениями).

     9. Принцип отсрочки в аннулировании положений и принципов, являющихся новыми, неожиданными и находящихся в дисгармонии с уже принятыми принципами и положениями.

    10. Эвристическое допущение альтернативных прин­­ципов, представлений и положений.

    11. Признание необходимости поиска парадоксов, признание их как опорных пунктов философии.

 

В. СЛЕДОВАНИЕ ГРАНИЦАМ ПРИМЕНИМОСТИ

 

          1. Научного.

          2. Здравых смыслов.

          3. Прагматического.

          4. Сигнального.

          5. Рационального.  

          6. Иррационального бесструктурного.

          7. Логического.

          8. Пралогического.

          9. Использования данных субъективного сознания.

 

Г. СЛЕДОВАНИЕ ГРАНИЦАМ ПЕРЕДАЧИ

И ГРАНИЦАМ ДОСТОВЕРНОСТИ

                                                                                                                  

     1. Психотипного.

     2. Языкового.

     З. Мнестического.

     4. Ткани обычного сигнально-рационального сознания.

     5. Ткани любого субъективного сознания.

                     

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

2  "СУБЪЕКТ"

 

2.1  Я-СРЕДА И ЕЕ ДЕЛЕНИЯ

 

2.1.1 ПРИСУТСТВИЕ ПРИ КАЖИМОСТЯХ

 

      Мне кажется, что я присутствую в некотором мире. Мне кажется, что я ощущаю нечто. Пусть даже ощущение — иллюзия, но и тогда оно все-таки реально, хотя бы и в виде иллюзии. Слова "я" и "мне" употребляют в звательном смыс­ле. Этот указательно-символический смысл восходит к прагматике, а потому не является точным и однозначно определенным. Выражения типа "я делаю", "я вижу", "я желаю", "я мыслю" и т. п. есть общепринятые обыденные выражения, в которых допускается гомункулусирование "я" или сведение "я" к суррогату названия одушевленного предмета. Прагматико-приб­ли­зи­тель­ное означение "я" приводит к величайшей путанице в сферах более специальных. Ввиду подобных деформаций и смещения смыслов, о "я" даже начинают говорить как о чем-то загадочном, как о некоем глубоко спрятанном объекте, или ставят знак равенства между понятием "я" и понятием "душа". Однако такие соотнесенности есть соотнесенности с безличным потусторонним и к собственно "я" прямого отношения не имеют. Не выходя из пределов наличности и даже прагматики, мы не можем говорить о "я" как о метафизическом всплеске. Тем более что речь идет о всяком здесь-теперь данном "я" с присущими ему рамками, а не о незримых расширениях этих рамок в иное. "Я"-в-ином — уже не есть натуральное "я".

      В несуррогативном смысле словом "я" можно обозначить только ощущение человеческого "я". Это "я" — не имя и не ноумен, но один из самых доступных и наглядных объектов. Такое и только такое "я" обладает статусом реальности, причем реальности непосредственной. Потустороннее или хотя бы частично потустороннее "я", если это не именной суррогат, есть либо уже не "я", либо (что чаще всего) — традиционная фикция, миф, под которым каждый волен понимать всё, что ему угодно. "Я" — суррогат человеческого имени — есть только пустой звук, общее самообозначение человека, служащее для целей обыденных. Наше "я" обладает некоторым квазисубстанциональным денотатом, оно не заместитель какого-либо объекта, а потому в грамматическом плане фактически является существительным, а не местоимением в первом лице и единственном числе. Грамматическими признаками этого нетривиального слова являются несклоняемость, отсутствие соотносительности спряжению (обозначения "мне", "меня", "мы", "себе" и т. п. здесь отпадают) и кавычки.

      Высказывания ["я" ощущает] и ["я" кажется, что оно ощущает] логико-грамматически не точны, так как призваны нести логическую нагрузку, которая не соответствует их форме. В высказывании ["я" ощущает] слово "я" пассивно, несмотря на присутствие глагола. "Я" лишено активности в тривиальном смысле. "Я" это не человек, не субъект, не сознание в целом, не ощущение телесности как таковой. Ощущение "я" столь же просто и наглядно, как и ощущение розового света[10], но в отличие от последнего оно интегративно, а не частно. Казалось бы, ощущение "я" есть бессознательная (нечеловеческая) абстракция, которая заложена в самом факте сознания. Это верно, но аналогичной априорной абстракцией является и ощущение кислого или соленого в виде их заданности как семиотических явлений. Многие ощущения (например, ощущение конкретного цвета) доступны только указанию и ссылке, их невозможно описать словесно, в то время как ощущение "я" сверх своей нативной доступности имеет при достаточной терминологической дифференцированности и относительную неуказательную вербальную доступность.

    Ощущение "я" есть такое ощущение, от которого невозможно или, по крайней мере, труднее всего отвлечься. Это ощущение оказывается ощущением присутствия, то есть ощущением присутствия при ощущениях. Можно не видеть окружающих "предметов", можно сосредоточиться на чем-то и забыть на какое-то время о "своей" "телесности". Разглядывая, например, картину, можно забыть про собственные руки, ноги и сами глаза. Весь реально-доступный мир может состоять только из ощущения "я" и изображения на картине.

 

     Приведенный пример вполне правомерен, но ввиду наличия психологических неопределенностей его не следует абсолютизировать.

      Слово [я] (я-без-кавычек) есть только наименование (выражается местоимением в значении существительного). В частности, оно тождественно слову "субъект", если иметь в виду не "субъект вообще" и не кого-то находящегося вовне, а конкретный субъект внутри себя самого. Этот внутренний субъект действительно местоименен и по отношению к конкретной реальности является условностью. Реальные объекты характеризуются тем, что существуют независимо от того, даны для них слова-обозна­чения или нет. Теперь допустим, что субъект в один прекрасный момент девербализовался, то есть потерял способность к доминирующей языковой сигнальности. Что получится в результате? Весь субъективный мир будет состоять из ощущений "я", внешних, внутренних и прочих ощущений (при весьма широком толковании слова "ощущение"), и никакого субъекта там не будет. Субъект — это условная оболочка, в которую все это вмещено. В процедуре, которую мы только что рассмотрели, нет ничего фантастичного и деструктивного. "Девербализация" здесь может означать только действительное неиспользование слов в относительно заметный промежуток времени.

      Ощущение "я" — одно из тех немногих ощущений, которые в рамках способности опознания не меняются и не уничтожаются с изменениями непосредственной реальности. Оно оказывается цементом всего сознания. Его неформальной характеристикой является наглядная экзистенциальность. Если "я" есть цемент всех ощущений, то [я] или "субъект" — их застывшая пропозициональная рамка. И "я", и [я] пассивны. Их пассивность можно видеть в разном плане.

 

     

     Кроме того, пассивным является и все субъективное сознание и всякая осознанность. Самоактивность, то есть самостоятельная активность, активность как таковая, а не просто изменяемость, приписывается сознанию вследствие как непоправленных грамматических форм, так и феномена суммационно-практической активности. Фактуально суммационно-практическая активность выявляет себя как прагматическая условность — обозначение-со­кра­ще­ние. Какого-либо метатеоретического значения она не имеет, будучи незамкнутой на последовательные ряды феноменов. Те же ряды феноменов, которые реально присутствуют, могут содержать толь­ко ощу­щения волевых импульсов, сами по себе не являющиеся динамизаторами. Высказывания типа: "я захотел согнуть руку и согнул ее" относятся к примерам пресловутой суммационно-практической активности. Никакой связности между "захотел" и "согнул" нет действительность здесь скрыта. Сум­мационно-практиче­ская активность (СПА) — типичная иллюзия, возникающая задним числом при неправомерном разложении сознания на уровни, противопоставлении одних феноменов другим и сме­шивании сознания с его фикциями.     

      Мнение, что одно событие в сознании производит другое, есть хорошо известное принятие последовательности следования событий за причину и следствие.

     Все сказанное относится и к "немеханической деятельности". Пусть я высказал какую-либо мысль, и, если я мыслю, я говорю, что ощущаю свою мысль. Именно ощущаю — если бы не было ощущения мысли, то мне не казалось бы, что я мыслю. То, что не есть ощущение, — того нет в сознании. Смысл же дается непосредственно-наг­ляд­но. Итак, я утверждаю, что мысль есть мысль-ощущение или, иными словами, ощущение смысла. Чисто формально мысли можно разделить на непроизвольные и квазипроизвольные. Последние сопровождаются ощу­­щением волевого импульса. Этот импульс есть импульс-ощу­щение, а потому не является проявлением деятельности сознания, а тем более "я" или субъекта.

 

     Высказывание [мне кажется, что я присутствую в некотором мире] имеет в себе некоторую соотнесенность с психической схватываемостью, но это вы­сказывание неправильно. В нем присутствует не совсем правомерное расчленение психических феноменов и тавтология. Оно сводится к высказыванию: [мне, моему субъективному миру, кажется, что мой субъективный мир присутствует в моем субъективном мире]. Миру реальных ощущений в целом никогда ничего не кажется, тем более ничего не кажется собственно ощущению "я". Ощущение "я" находится в той же сфере, что и все остальные ощущения, а не парит над ней, не смотрит на нее. Правильнее говорить не [я (субъект) ощущаю то-то и то-то], но [ощущение "я" сосуществует с таким-то и таким-то ощущением] или [ощущение "я" плюс такое-то и такое ощущение]. При этом я-местоимение — только суррогат или рамка. К последнему смыслу ближе высказывание: [в здесь-теперь-так сознании-калей­до­ско­пе присутствуют такие-то и такие-то сознания-ощущения] — высказывание дано без топологических поправок.

      Таким образом, высказывания типа "я действую", "я мыслю", "я желаю" неверны в данном контексте. Когда речь идет об ощущениях-мыслях, то они, как все остальные ощущения, автономны до определенной степени и, как все остальные ощущения, суть собственные самоощущения. Иные ощущения в неких своих ипостасях не мигрируют в ощущения смысла. Связность между собственно ощу­щениями смысла и прочими ощущениями не сознательная, а рефлексивно-рефлексная (см. раздел 1.1).

   

     Кажущаяся координаторность, проективность, аппер­цеп­тивность и несплошная перцептивность мыслей дается фактуально без передачи явной возникаемости этой фактуальности. Хотя мы прямо не отождествляем мысли с рационалами[11], выражающими отношения между субъективными предметами, а тем более — с суждениями, мы имеем в виду центральные ощущения смысла. Однако если говорить о тех ощущениях смысла, которые без особых сосредоточений спаяны с остальными ощущениями и разлиты в них, не требуют ни вербализаций, ни представлений, то нужно заметить, что их спаянность и разлитость носит досубъективносознательный характер. Например, разлитые ощущения смысла имеют прямое отношение к факту сознательности, хотя и даны не изнутри ее. Даже сама наличность ощущений связана с ними. Если мы заявим, что некое одноклеточное существо имеет химическое ощущение или некоторое суммарное ощущение, то этим мы должны признать, что оно обладает и разлитыми ощущениями смысла — в противном случае утверждение о наличии у одноклеточного существа ощущений лож­но. Можно видеть, что разлитые ощущения смысла — атрибут любого ощущения. Разумеется, примеры с существами иной при­роды в данном случае могут иметь только иллюстративное значение — мы подчеркиваем значимость разлитых ощущений смысла и ощущений смы­с­ла вообще как для обычного, так и для измененного присутствия-в-мире. Любые сновидения, галлюцинации, "деперсонализации" этого не меняют. Измененными здесь оказываются только рационалы.

      Смысл, на первый взгляд (кажуще) связанный с идеями, фактически связан не с идеями, а с неточными представлениями-ссылками на идеи. Осмысленность в той или иной степени означает выделенность, различенность, явность. Парадокс рациональной стороны смысла в том, что, выделяя, она вместе с тем и отграничивает, вычленяет — создается смысловая пленка, непроницаемая для смысла. Более гло­бально это означает то, что познание увеличивает непознаваемость. Осмысленность сплошь и рядом бессмысленна: выделено то или другое, но сама наличность того или другого оказывается внесмысленно непроницаемой, словно посторонней. Схватываемость психического логично-алогична.

 

 

      Несмотря на недопроницаемость, психическая схватываемость полностью наглядна. Сознание бессознательно по отношению к себе в плане своего рождения: осознание бессознательно, но бессознательных осознаваний в то же время не бывает, поскольку неосознанное не есть сознание. Так называемые "бессознательные ощущения" не бессознательны, а либо амнестичны, либо слабо центрированы. Кроме того, употребляющие высказывание "бес­сознательные ощущения" иногда подразумевают вовсе не ощущения, а подпороговые раздражения, то есть нечто непсихичное в нашем смысле.

 

 

 

2.1.2 КВАЗИСРЕДА

 

А. КВАЗИСРЕДЫ

 

      Совокупность всех внешних реально существующих ощущений мы называем квазисредой. Если предмет находится в зрительном поле, если он видится, то он квазисреден. Иными словами, если я смотрю на предмет и вижу его, то он находится в квазисреде; если я от него отворачиваюсь, то он исчезает из квазисреды.

     Квазисредные ощущения — это полные натуральные ощущения, но не абстрактно-психо­ло­ги­чес­ки вычлененные. Например, ощущение цвета вне иных ощущений реально почти не предстоит. Реальные ощущения — это всегда ощущения-вос­при­ятия, какими бы малыми они ни были. Ощущения квазисреды — это все зрительные и звуковые ощущения субъективного настоящего. Ощущения запахов, осязательные и вкусовые ощущения являются в той или иной степени пограничными между ощущениями квазисреды и ощущениями соматического облака.

 

     Одним из интегративных ощущений квазисреды является ощущение движения и вообще изменений. В качестве интегративных ощущений квазисреды могут выступать ощущения других сред и самостоятельные интегративные ощущения.

     Квазисреды подразделяются на квазисреды обыч­­­ного бодрствующего сознания, квазисреды сновидений, галлюцинаторные и иные.

     Квазисреды обычного бодрствующего сознания тяготеют к одному классу. Выражение "имеют только один класс" было бы здесь неверно, поскольку частич­ные выходы за его пределы вполне возможны. Например, вполне известен феномен псевдогаллюцинаций и другие проявления измененного сознания при достаточной сохранности и доминанте обычной СРОС.

      Разнообразие здесь может возникнуть и за счет смешения различных типов квазисред.

      Более богаты типы квазисред сновиденийные[12] и галлюцинаторные. Однако подробно описать эти среды не представляется возможным, ввиду малых мне­стических рефлексий между квазисредами различно­го типа. Фактор амнезии тем сильнее, чем более дивергентны между собой сравниваемые квазисреды. Из сновиденийных потоков сознания запоминаются, как правило, те, какие более или менее похожи на тривиальный бодрствующий поток сознания, имеют в той или иной степени близкую к нему рационально-сигнальную выделенность.

 

 

      Классы потоков сновиденийного сознания

 следующие:

 

     1) Потоки сновиденийного сознания, рефлексивно-рефлексно связанные с "обыденным" сознанием. В них могут действовать те же люди и те же отношения, что и обычно. Часто мнестическая связь основана здесь не на рациональном, а на ассоциативном и эмотивном.

 

 2) Потоки сновиденийного сознания, не связанные с обычным потоком сознания, но имеющие ту же рациональную фактуру; то есть, если в них и действуют люди, то совершенно незнакомые в "этой" жизни, если в них есть дома и города, то совсем не из "этой" жизни. Общее с тривиальной квазисредой здесь только те или иные проторенности, законоподобия, уже начинающие выпадать.

 

     3) Мифические сновидения. Обычные связи вещей здесь нарушены. В редких случаях преодоления мнестического барьера эти сновидения представляются совершенно фантастическими.

 

     4) Ультрасновидения. В них нет ничего похожего на дома, деревья, лица. Это некий естественный абстракционизм. Действующее начало — некоторые сущности апрагматического порядка. К ультрасновидениям иногда приближаются младенческие сновидения, насыщенные одушевленными пятнами, зме­е­­­подобными существами (но не змеями!) и беспред­­метными ландшафтами.

 

    5) Прочие.

 

     Могут существовать мнестические связи между сновидениями одного рода без заметного посредства бодрствующего сознания. Некое сновидение впол­не может оказаться закономерным продолжением другого сновидения, какое было по тривиальному отсчету времени более 20 лет назад.

       Несмотря на возможность наличия в сновидениях полных аналогов звуковых ощущений, вербальное в них часто заторможено — действует некая передача мыслей между героями сновидений без посредства слов, наличествуют суждения героя без внут­ренней речи и т. п.

      По структурированности и другим параметрам сновидения часто более сложны, чем обычное вúденье: возможно сно­вú­денье необычайно хитроумных узоров, чтение и писание романов во сне (иногда с последующим воспроизведением наяву). В сновидении вполне возможно и безóбразное мышление. От всего этого не надо отгораживаться, традиционно указывая на якобы интеллектуально низкий статус сновидений — возможность мнестических иллюзий и иллюзий восприятия ничего не объясняет.

      Некоторые сновидения объединяются в сновиденийные потоки — как бы самостоятельные внутренние жизни.

      Обо всем этом нельзя не упомянуть, но, тем не менее, на роль исходного философского лужка могут претендовать только непосредственно переживаемые квазисреды в кажуще-доминирующем потоке сознания. Несмотря на всю сложность сновидений, на их связность друг с другом, наличие в них умозаключений и рационализаций, практически они имеют значение для мировоззрения только по факту своей растительной наличности, по своему тону и пролаганию.

      Обычная квазисреда бодрствующего сознания может служить основой неабстрактных и абстрактных представлений, а затем — и основой создания фиктивных прагматических и научных сред.

 

 

Б. ЗРИТЕЛЬНАЯ КВАЗИСРЕДА

БОДРСТВУЮЩЕГО СОЗНАНИЯ

 

     1) Какая-либо точечная сосредоточенность здесь невозможна, но изменения в ней связаны не только с движением-перемещением, переменой положения, направления взгляда и т. п. — все относительно квазинеподвижное имеет малоуловимую под­виж­ную фактуру: нормальные сцинтилляции, флуктуации, текучесть. Все эти микрозрительные феномены выступают как своего рода приметы стробоскопичности. Однако далее этих примет сравнение идти не может.

     Микровосприятия не содержат однозначно опре­деленных ощущений цвета и формы. Ансамбли микровосприятий существуют внутри почти любого ощущения объема или поверхности. Из суммационного сигнально-рационального зрительного сознания какие-либо микрофеномены обычно выбиваются, но, тем не менее, психическое "броуновское" движение вполне реально. Наиболее яркую его картину дают восприятия в условиях отсутствия источников света.

     Полная темнота никогда не бывает полной чернотой. Темнота — это как бы материя зрительного восприятия, она оказывается не чернотой, а зрительным хаосом. Если не иметь в виду неизбежных наложений из других сред сознания, последовательных образов, то этот хаос имеет исключительно микрозрительную природу. Рациональное, а отчасти и неявно-логическое в зрительной квазисреде коррелируют с оптимумом освещенности. Если темнота иррациональна, малосигнальна, доинформационна и име­ет специфическую ологиченность, отличную от ологиченности обычного зрительного сознания (мен­­тальная логика здесь рассматривается как граница данности вещей в виденности), то чрезмерная освещенность также уничтожает обычное сигнально-рациональное. На первый план может выступать не ослепляющий фактор, а контрастирование. При предельном усилении освещенности возникает нечто вроде цветовой относительности: ярко высвеченный однородный по цвету экран теряет свой цвет и может приобрести цвет источника света, экран сам превращается в источник света психически, но при наличии на экране нескольких цветов, а затем их одновременном сильном освещении цветоразличение имеет место. Наличие одного цвета как бы инду­цирует наличие другого. Это компарационное граничное восприятие с недостаточно выработанной сигнальностью играет роль пародии на обычное цветоразличение. Цветовые иллюзии менее известны, чем иллюзии формы, размера и опознавания, но связанные с ними формальные принципы почти те же.

     Следует заметить, что все зрительные иллюзии зрительно реальны. Чувственный карандаш, наполовину опущенный в чувственную воду, реально-зри­тель­но сломан. В том, что все зрительное есть нормальная иллюзия, сомневаться не приходится. Конституциирование этой иллюзии вполне в рамках СРОС.

 

 

     Рефлексивно-рефлексное, проступая через мнестическое и микромнестическое (инерцию квазисреды), а также через сосредоточение-рас­сре­до­то­че­ние, способно приводить зрительное сознание к определенному статусу, несмотря даже на те или иные искажения восприятия, изменения условий восприятия (например, искусственную перемену "верха" и "низа"). Возможность самоподстройки и сохранения статуса не распространяется на изначальную предрасположенность к иллюзиям. Эти иллюзии можно рассматривать как своего рода зрительные парадоксы, вытекающие не из неких недостатков или погрешностей как таковых, но из компенсаторных способностей, сглаживающих эти недостатки. Естественно, парадоксами не могут считаться иллюзии фактурного характера (перспектива) и патологического характера (например, диплопия).

 

      Однако, говоря о квазисреде, само слово "иллюзия" мы вынуждены взять в кавычки. Критерием иллюзорности в обычном случае является прагматика. Указывать здесь на антифилософский характер прагматики не имеет смысла — достаточно того, что собственно квазисреда никогда не может поверяться квазисредой; то, что было квазисредой, — сейчас уже не квазисреда. То, что видится, — то и есть квазисредная истина.

     Зрительное сознание последовательно-пас­сив­ное (при суммационной активности) с прагматической точки зрения не кажется инородным наростом, проявляет себя как прибор прицела и индикации. Тем не менее, никакие эксперименты (область прагматики) не смогут доказать, что зрительное сознание не есть эпифеномен, поскольку всякого рода переадаптации могут соответствовать переадаптации иного, а зрительное сознание имеет шанс быть отбросом этого иного. Самоосознаваемость и многосложность не являются гарантией противоположного.

      Зрительные ощущения коррелируют со многими другими ощущениями, в том числе с ощущениями волевых импульсов, недистантных и дистантных ося­зательностей. В квазисреду входят зрительные соот­несенности ощущений соматического облака. Тем не менее, эта многосвязность остается несамостоятель­ной, несамодовлеющей — сознание заслоняет собой свое происхождение. Указанные корреляции, практически отмечаемые, являются не только антифилософскими, но и антипсихологичными (при использовании термина "психика" с учетом разделения на "психическое" и "психейное").

      На зрительную квазисреду наложены проекции из других сред. В ней самой разлиты недифференцированные диффузные волевые, эмотивные и смысловые ощущения. Сверх того, на нее проецируются эти группы ощущений в своем специальном виде.

     Зрительное сознание недопроницаемо, несамо­сто­ятельно, неполно, несамовытекающе. Его трудно дополнить до какой-либо цельности. Если многие смысловые и эмотивные ощущения имеют тенденцию к монистичности, при экстраполяции их дополненности, то зрительное сознание трудно как-то дополнить, оно плюралистично и в лучшем случае наводит на различные атомистические гипотезы. Какая-либо попытка усиления зрительности приводит только к продолженной зрительности.

     Антимонистичность зрительного связана со зрительной структуральностью. Эта структуральность имеет четкий сигнально-рациональный характер (в том числе в сновидениях), который совершенно исчезает в микровосприятиях и граничных восприятиях, заменяясь иррациональностью. На пределе зрительной разрешимости (по времени и по протяженности) исчезает не только рациональное, но становится неопределенной и сама ментальная логика.

 

     Собственно психологическая интерпретация стро­­­­бо­скопических эффектов не должна упираться в физико-прагматическое. Можно видеть, что иерархии рациональных выделенностей нисколько не касаются начальных сцинтилляций, флуктуаций, призрачностей. Существование зрительных рационалов проходит через волны неопределенности, через массив зрительных феноменов с коротким периодом субъективно выделяемой жизни. Это своего рода стробоскопия третьего типа.[13] Тем не менее, сама рациональность имеет здесь явно досубъективный характер — делать на микрозрительное слишком  большой акцент было бы опрометчиво. Однако вполне можно говорить об обращении процессуального в протяженностное и структурное. На кажущийся зрительный локус времени рядового восприятия при­ходятся 2-3 спонтанных колебания всего зрительного поля. Локус времени зрительности вообще совсем иной, чем локус времени зрительной рациональности. Локус рациональности здесь совпадает с локусом опознания. Тестирование локуса путем предъ­явления объектов и напечатанных слов не может иметь какого-либо теоретического значения ввиду иерархичности рациональной среды.

      Зрительного материала недостаточно, чтобы судить о его исходной плюралистичности или об исходном расщеплении чего-либо цельного.

      Условно зрительное можно подразделить на составляющие из форм-структур, объемной или поверхностной консистенции (блеск, матовость, фактура, текстура и т. п.), цветности и другие. Однако, как уже отмечалось, реальное зрительное ощущение — всегда и восприятие. Восприятие цвета и света вне иных зрительных составляющих достаточно экзотично.

     Если по физическим кажимостям основа всех цве­тов — белый свет, то психологически основа всех цветов — совершенная темнота. До некоторого предела увеличение психической "светности" коррелирует с рационализацией зрительного поля. Чем сильнее освещенность, тем обычно менее заметны микрозрительные элементы, находящиеся в психическом "броуновском" движении.

      Психическая зрительная темнота протяженна, но не двумерна и не трехмерна, а ее подвижные элементы негеометричны. Они явно не точки, но о них нельзя сказать, протяженны они или нет, то есть они нерациональны и, более того, возможно, дологичны. Все это касается рядового восприятия без каких-либо специальных сосредоточений. При попытках намеренной интроспекционной экспертизы в темновом зрительном восприятии кроме этих зрительных квазимолекул можно выделить некоторую сетчатую структуру, мозаичность. Элементы сетки являются ячейками, не переходящими одна в другую. Они более светлы, чем остатки протяженности между ними. При различных других условиях, механических раздражениях глазных яблок и т. п. может даже возникнуть предположение о возможности виденья собственной сетчатки. Здесь не идет речь о каких-либо фантомных ощущениях. Промежуточным между описанными феноменами и фантомами является виденье более крупных и более ярких вспышек или, наоборот, появление более крупных темных пятен наподобие "угольных мешков" Млечного пути, борозд и т. п.

      Микрозрительные элементы могут быть тусклы или обладать почти всеми цветами радуги. Все это наблюдается при отсутствии цветовой однозначности: в "сцинтилляциях" как бы нет разницы между цветом и светом. Совокупность квазицветных элементов суммационно производит общее ощущение темноты. Восприятие темноты и ее элементов — один из примеров для установления топологии сознаний.

 

     Другой крайний случай зрительного восприятия — это восприятие пучка света в его эпицентре, то есть восприятие самого излучающего участка в квазисредном источнике света. В предельном случае этот участок бесструктурен и однороден, внутренне недвижен. Квазисредно "источник света" — это не свет и не источник света, но источник чего угодно другого: энергии, антиэнтропии. Источник света выступает как разграничитель полярностей, фактор разделения того, что уже заведомо присутствовало в темноте, но было смешано, аморфно. Темнота — это пустой включенный экран зрительного сознания.

      Никакой светности не может быть не только у идеи длины волны, но и у условно обытиенной длины волны. Если темноту назвать зрительным вакуумом, то ее элементы окажутся спонтанно возникающими и исчезающими квантами зрительного поля. То, что называют источником света, выступает квазисредно как источник напряженности, формообразующий искривитель зрительного пространства.

     Тем не менее, элементы зрительного сознания — всего лишь квазиэлементы, ввиду их неполноценности и, по крайней мере, субъективно данной поверхностности.

 

     2) Зрительная квазисреда не является ни евклидовой, ни трехмерной. Зрительные объекты трехмерны только в своей рационально-суммационной выделенности. Взятые вне корреляций с тактильно-кинестическим, не как прагматическое сигнальное, они теряют стереометрическую определенность. На двумерном плоском изображении или в зеркале можно воспринять нечто трехмерное, но многомерность несет уже и чистый холст, и обычная серая стена.

 

     Не отождествляя протяженность и протяжение, протяженность и пространство, далее мы придаем термину "пространство" меньший логический объем, чем термину "протяженность". Порождается благодаря этому некое неокартезианство или нет, нас не интересует, — отказываясь, как видно из вышеизложенного, фетишизировать телесность, мы, тем не менее, признаем актуальность декартовского парадокса пустоты. Пусть это будет "кар­те­зи­ан­ство" с поправкой на бестелесность и не­про­стран­ствен­ность.

      Пространственность имеет отношение не к чистому зрительному, но к сигнальной выделенности, а эта выделенность может быть совершенно разной. Получается, что одна и та же протяженность порождает различные пространства. Кроме подобных частных ощущений протяженности существует и общее. Общее ощущение протяженности — уже не квазисредное, а интегративное ощущение.

     Участок зрительного сознания (именно участок, хотя и апространственный) суммационно вполне может образовывать собой нечто явно трехмерное; в другом случае он, в ряде представленностей, может считаться искривленной двумерной плоскостью, самоосознающейся; с учетом микрозрительного и в волнах микрозрительного он неопределенномерен, чуть ли не бесконечномерен.

      Суммационно двумерными могут считаться быстро предъявляемые и быстро исчезающие объ­ек­ты, а также предметы в особом ракурсе, например, если грани прямоугольного предмета скрыты за одной гранью. Мир выявляет себя как суммационно двумерный в опытах со стабилизацией сетчатки (путем оптико-механической стабилизации или пу­тем обездвиживания глазных мышц). Однако при отсут­ст­вии исключений, ограничений поля зрения, зри­тель­ная среда стереометрична.

 

      Какая-либо определенномерность сразу исчезает при попытках более строгого рассмотрения зрительности в самой себе. Внутри "двумерной" поверхности белой стены и "трехмерного" воздуха оказывается явным как бы дополнительное пространство с неопределенной измеряемостью, подобно неопределенной измеряемости пространства запаха и его проекций, призрачное.

      Призрачны границы зрительного сознания и "рас­фокусированное" зрительное сознание. Призрачность заключается в диффузном понижении про­ни­ца­емо­с­ти сознания, в составлении чего-либо протяженно-осознаваемого из провалов опознаваемости, сосредоточенности, понижении иных характеристик, свойственных оптимальному зрительному восприятию.

     Нетрехмерность зрительного сознания еще и в том, что это сознание не является полноценной протяженностью, не похоже на протяженности фиктивные, геометрические.

     Одно из свойств зрительной квазисреды — перспективность (психический прототип закона квадрата расстояния), а с этим свойством связано свойство сфероидальности. Куполообразность звездного неба и вообще неба не диктуется свойствами его предметоположенности. Мнимо куполообразна тем­но­та и общее незрительное ощущение пространства. Призрачно-шарообразен весь психический мир. С одной стороны, призрачное уничтожает границу сфе­ры, делает ее неопределенной, с другой — призрачное размывает контуры чего-либо, ограничивающего дальние горизонты видимости, восстанавливая сфе­­ро­по­доб­ность.

 

     Гомункулусов-наблюдателей в сознании нет, и некоторые из восприятий, в том числе экспериментальных, позволяют выдвигать гипотезу о том, что зрительное сознание не шарообразно, но представляет собой внутреннюю поверхность весьма малой сферы (по сравнению с иллюзорно огромными апперцептивно-стереометрическими горизонтами). Парадоксальность в том, что внутри сферы нет ничего, даже пустоты менталитета, и в том, что сама внутренняя поверхность сферы отнюдь не есть искривленная двумерность в чистом виде. Как уже отмечалось, неопределенномерность сознания впол­не актуальна, и само высказывание "поверхность сферы" имеет только статус приблизительной локализуемости. Таким образом, "сферическая гипотеза" означает нематематичность поверхности этой сферы, наличие некоторой малой толщины у нее, то есть расположение мира с неопределенномерностью между дву­мя концентрическими сферами, расположенными весьма близко друг к другу.

     Антифилософское значение "сферической гипотезы" заключается в наукообразности последней. Один из признаков наукообразности здесь — наличие подстановки опыта: двумерность воспринимаемого определяется путем тех или иных ограничений, вносимых в восприятие, с последующим распространением наблюдаемого на всякое восприятие данного класса. Примерами подобных опытов могут быть опыты со стабилизацией сетчатки, а также опыты с изменением локальности воспринимаемого при использовании зрительных труб, микроскопов и даже просто ограничителей угла зрения без всякой оптики. Видимое в последних случаях может казаться находящимся непосредственно в "сетчатке", "мозгу" — границы видимости как бы совпадают с границами психически ощущаемой соматики. Пропозициональность подобных опытов касается только подобных же опытов, но не опыта восприятия вообще. "Сферическую гипотезу" приходится иметь в виду только потому, что цепь подстановок здесь не достигла еще обычного для естественных наук абстрактно-прагматического масштаба.

     Иллюзорная реальность есть также реальность (в качестве иллюзии). Как мы увидим в следующих разделах (пример квазисреды это делает уже ясным), даже реально-иллюзорный психический мир вовсе не шарообразен в обычном смысле из-за отсутствия в этом шаре "ядра", наличия в его центре области психического вакуума. Следовательно, вся разница между протяженностью сред сознания и протяженностью согласно "сферической гипотезе" заключается лишь в масштабах и дистанциях стереометрическое кольцо здесь имеет только кажимостно раз­ную толщину. Мы не будем здесь обсуждать возможность поглощения этой разницы апперцептивной интенциональностью. Ясно, что любой феномен, в том числе внутренний феномен, при попытках его локации неизбежно овнешнивается. При наличии и локации центрированного внимания имеет место обрыв замкнутой шарообразности (пространства внутри шара), а поскольку границы этого обрыва не пред­стают, оказываются поглощенными, то психическая протяженность выглядит карикатур­но сходной с римановым пространством. Без десосредоточения, децентрации в нем невозможно даже проведение или поставление непересекающихся замкнутых прямых[14].

      Это сходство, а также сходство осознаваемостей с некоторыми математическими топологиями (напри­мер, антидискретными топологиями) не следует возводить в правило или абсолютизировать каким-либо иным способом.

      У квазисреды масса других более зримых показателей ее неевклидовости, в том числе перспектива, — вычерчивание картинок с ходами лучей, с целью сведения видимости к физическим трюизмам, абсурдно относительно самой наглядной видимости.

     Изменения в зрительном сложно-наложены, и это не только "предметно-телесные" изменения. Зрительность дается в размытых и не соответствующих друг другу локусах времени. Зрительная хронизация не охватывает все зрительное целиком, но существует для каждой частности изнутри ее самой и изнутри каждой зрительной выделенности. Все возможные наложенности сходны несколько с наложенностями небесной механики (есть качественные, флуктуационные и тому подобные исключения). Наличие ощущений различной степени интегративности дает градации дленности[15] от еле заметной и вырождающейся до полного отсутствия субъективного времени в том или ином ощущении. Самоосознаваемость каждого из ощущений делает его самого критерием собственной дленности. Другой критерий — критерий длительности компарация частных ощу­щений в интегративных ощущениях (на­­б­людатель-гомун­кулус отсутствует).

     Апрагматически квазисреда оказывается желеобразной обволакивающей калейдоскопичностью и голографией "твердой" на ощупь. Эта мельтешащая среда кажуще непрерывна во времени и в пространстве, из-за наличия малоосознаваемых обобщений с иллюзорной истинностью.

      Ввиду мгновенных амнезий и мнестических иллюзий, неизбежного распространения близкого и далекого прошлого на настоящее, неуловимости самого локуса времени, квазисреда является неполноценно реальной средой в том качестве, в каком она предстает. Поток же квазисред есть не  только нечто нереальное, но даже и не есть нечто идеальное. Он — поглощенность. Какая-либо расшифровка этой поглощенности, реставрация, трансцендентальное уз­ре­ние и т. п. при условии первичности целого по отношению к части, может и не приводить, вследствие указанных причин, к потоковости или склеенности квазисред, к подобию их ментальному пространству-времени. Топографическая прагматическая склеенность продолженных ощущений при этом не имеется в виду — она заведомо разоблачает сама себя — речь идет не о "вещах в себе", а о континууме ощущений как объекте.

      Будуще-прошлый поток сознания, как бы он ни представлялся из здесь-теперь сознания, проглочен и неестественен, хотя и может полагаться в некотором роде истинным — истинным вразбивку, истинным в качестве базы воспоминаний или как сами эти воспоминания. Ввиду этой асознательной проглоченности, недопроницаемости, непредставимости в качестве собственно самого себя, говорить о прерывании или непрерывании потока сознания бессмысленно. Поток сознания является не только субъ­ективно-непротиворечиво непредставимым, но никогда не выступает и как нечто прагматическое, как собственно продленное сознание. Кажимость потока сознания — это только общее жизнеощущение плюс мнестическая интенция. Экстраполяция этой кажимости проистекает не из квазисред в чистом виде, а из инерционной схватываемости пакета квазисред.

 

 

В. ЗВУКОВЫЕ ОЩУЩЕНИЯ И СРЕДЫ

 

     Звуковые ощущения гораздо ближе к протоощущению, чем зрительные. Наличие в них двух слоев осигналенности более явно. Реактивная осигналенность звуковых ощущений весьма слабо подвержена анализу на предмет ее апостериорности или априорности. Первичная осигналенность может и не иметь никакого биологического значения (завывание ветра в трубе, гудение трансформатора, звуки капающей воды и т. п.) — при всем этом мы имеем в виду не звук как проявление чего-либо, но его тоническую наполненность, примативную одухотворенность.

     Оструктуренность звукового почти призрачна. По­пыт­ки музыковедческого оструктуривания малоспособны охватить звуковую данность целиком и полностью. Между тем оструктуренность звукового име­ет в себе гораздо большие спектры, чем оструктуренность зрительного.

     Значение звуковых ощущений в прагматическом отношении, как правило, недооценивается. Бытует расхожее мнение о том, что 99% всей информации человек получает через зрительный анализатор. Естественно, при этом не учитывается качество и значимость информации. Кроме того, постановка опытов для выявления, откуда и как поступает информация, сколько этой информации проходит и по каким каналам проходит, весьма сложна, тем более что необходима еще и статистическая обработка, привязанная не к условиям эксперимента, а к онтогенезу.

     Всякого рода естественные и искусственные звуки, не носящие обыденно-сигнального значения, воспринимаются как белый шум, а иногда и называются белым шумом, но, обычно, никому не приходит в голову назвать белым шумом подавляющее большинство зрительных ощущений. Звуковая сосредоточенность, в отличие от зрительной, носит более насильственный характер и, соответственно, более значимый. Постороннее звуковое чаще является вредоносным фактором, чем постороннее зрительное. Если мы выделим из всего зрительного только операционально значимое, то количество всей "зрительной информации" резко сократится.

     Именно звуковые ощущения оказываются пер­вич­ными носителями информации надобщения. Само наличие "текстов" связано с запускающим воздействием звукового. Человеческое мышление, в сво­ем каноническом виде, целиком и полностью коррелирует с внутренней речью — внутренней представленностью звукового.

     Поэтому звук, так или иначе, более пластичен, более передает как рациональное, так и иррациональное (например, эмотивное-в-себе), чем зрительное, если, конечно, не учитывать, что опора на зрительное при передаче рационального в любом случае подразумевается.

     Мнение о том, что звук одномерен и имеет только одно измерение — по времени, необоснованно. Субъективно он иногда не имеет никакого измерения по времени (устойчивый микрофонный эффект, тон звукового генератора и т. п.). Субъективное ощущение звука (о чем, собственно, и идет речь) мо­жет быть совершенно не изменяющимся, констант­ным — одна и та же "звуковая форма" или одно и то же "звуковое коленце" (в ином случае) протяжены по пространству, но не по времени (инерционность восприятия). Ощущение плывучести звука — ощущение уже не звуковое, а сцепленное с неизменяющимся звуком и изменяющимся остальным субъективным миром.

     В пространстве-протяженности звук не является чем-то точечным, а по числу измерений явно превышает зрительность. Кроме того, звуковые ощу­ще­ния не даются поверхностными по кажимости, звук выходит как бы из глубины вещей. Разумеется, пересубъективирования подобных кажимостей существуют, но не уже, чем до границ малой сферы восприятия, границ соматического облака.

 

     Несмотря на всю возможную апрагматичность звукового, на возможность наличия звукового мира, превышающего по богатству данностей мир канонических эмотивностей, в музыке чрезмерное значение придается попыткам этносного осигналивания. Это осигналивание выражается в рефлексивно-рефлек­сном биологического толка, попытках звуковой передачи тех или иных обыденных явлений, текстов, а также косвенно — в простой звуковой демонстрации устройства музыкальных инструментов. Осигналивание часто означает притупленность. Классические и неклассические бравурности, вспенивания, грохотания, пасторали, сюсюканья и т. п. и есть непримитивно-примитивная рационализация, со­­вершенно не обязательная. Собственно искусством оказывается то, что все-таки прорывается вопреки всему названному балласту.

 

*   *   *

     Протяженная тишина представляется белой темнотой. Этот звуковой вакуум наполнен не только слуховым фоном полусоматической природы, но и фоном, похожим на тот, какой имеет морская раковина. В нем есть нечто от тютчевского гула. Звуковой вакуум более призрачен, чем зрительный, и его "броуновское движение" — это действительный предел восприятия.

     Звуковое часто предстает не только в виде акустических вспышек, всплесков, ударов и т. п., но и в виде целой среды. Эта среда, как и зрительная среда, имеет тенденцию к сфероидальному замыканию мира.

 

 

2.1.3  КОНТАКТНЫЕ ОЩУЩЕНИЯ И СРЕДЫ

 

А. КОНТАКТНЫЕ ОЩУЩЕНИЯ

 

      Все субъективные среды можно разделить на реальные и фиктивные; реальные ощущения, в свою очередь, делятся на "рецепторные" и "нерецепторные", "внешние" и "внутренние", интегративные и неинтегративные. Многие из этих подразделений, в особенности отмеченные знаком кавычек в предыдущем предложении, достаточно условны. Термин "рецепторное ощущение" (или "рецепторная среда") мы никак не можем относить к связанности ощущений с физиологическими рецепторами, тем более что далеко не всегда соответствующие параллели проведены. Рецепторными ощущениями (или более благозвучно, но менее точно рецептивными ощущениями) мы называем все неинтегративные ощущения, за исключением ощущений-пред­став­ле­ний, то есть неинтеллектуальных представлений. Естественно, при этом мы никак не собираемся проводить или отменять коррелированность представлений с рецепторами. При необходимости можно было бы говорить о афферентности и о эфферентности.

     К рецепторным ощущениям мы относим звуковые, зрительные, осязательные, тактильные, вестибулярные, гравитационные, обонятельные, вкусовые, температурные и ощущение соматического облака. Возможны также всякого рода малоописуемые ощущения типа хронометрических, геодезических, электромагнитных (за пределами светового диапазона). Существуют также ощущения сухости, влажности, маслянистости, затылочное "виденье" и т. п. Ощущение при прощупывании чужого пульса — это не только тактильное ощущение — правильнее его было бы назвать транссоматическим. В соответствующих условиях слышать можно не только непосредственно ухом, но и всем телом, и это будет не только лишь слышание.

      "Твердость" и "мягкость" вполне можно "осязать" и дистанционно — с помощью постороннего предмета, как, впрочем, и форму, и это будет не столько осязание, сколько экстракинестичность. Само осязание  оказывается микрокинестичностью, а его высшим органом — вовсе не кончики пальцев, а язык.

      Все (или, по крайней мере, почти все) рецепторные ощущения, кроме звуковых и зрительных, с доста­точной степенью правомерности можно назвать контактными. Это либо контакт-со­при­кос­но­ве­­ние (ощу­щение твердости), либо тонкий контакт (обоняние), либо самоконтакт (ощущения соматического облака).

     Экстракинестические и тактильные ощущения придают психологическому миру псевдоматериальность, рефлексивно снабжают зрительное степенями прочности, но сами по себе они достаточно призрачны. Так, для зрячего в темноте и твердая стена — не совсем твердая стена. Общая рационализация опирается на синтез всех ощущений.

      Имеет некоторый смысл называть обонятельные и вкусовые ощущения хемоощущениями. В определенном классе случаев обонятельные и вкусовые ощущения неразделимы, взаимо­ком­пен­са­тор­ны.

      Обонятельные ощущения протяжены, но негео­метричны, обладает еще большей призрачностью и многомерностью, чем звуковые. Потенциально они более богаты, чем представляются. Обычно они образуют фрагменты среды, но не полную среду, остаются малоструктурными, вернее, неопределенноструктурными, маломнестичными, малопредставимыми (представить, например, сколько-нибудь развернуто тот или иной запах, как правило, нельзя[16]).

     Возможен незрительный и незвуковой каркас эстетического, но из-за амнестичности и эфемерности соответствующих ощущений это редко имеет какое-либо гуманитарное значение.

      Причина амнестичности хемоощущений вполне ясна и заключается в оборванности сигнально-рациональной оболочки. Если контактные хемоощущения и имеют  сигнальное  значение,  то только узкое, однозначное. Экзистенциальное отчуждение сред сознания в том, что наиболее богатые среды отчуждены сигнально-рациональным, а менее богатые редуцированы почти до исчезновения. Во всем этом имеется закономерность. Однако бедность хемосред не снимает возможности реанимирования богатства конкретных спектров ощущений обоняния и вкуса.

      Сам термин "хемоощущение" избран нами как дань эволюционизму — здесь можно было бы говорить о квантово-молекулярном ощущении — при желании проводить какие-либо натурфилософские корреляции. Такие корреляции преждевременны, а отсюда и термин "хемоощущение" не имеет, по нашему представлению, никакого отношения к химии, а равно и к физиологии. Если угодно, здесь идет речь не о химии, а о психохимии, что никак не соединимо по существу, невзирая на длинноты параллелизмов.

 

 

 

 

 

Б. СОМАТИЧЕСКОЕ ОБЛАКО

 

      Казалось бы, ощущение соматического облака (ощущение собственного тела) — самое телесное из ощущений, но в действительности оно — одно из самых призрачных. Конечно, мы имеем в виду собственно ощущение соматического облака или его частностей, но не косвенное ощущение тела через зрение или осязание.

     Ощущение соматического облака — это ощущение границ соматического облака, но не некой иллюзорной наполненности. В полном ощущении соматического облака человек не имеет обыденно понимаемой человеческой формы — опять явно прослеживается тенденция к сфероидальности. При общей, но не скачущей сосредоточенности на соматическом облаке, поднятая вверх рука сливается с общим облаком, не оказывается чем-то выступающим наподобие ветви. Даже и при специальном неполном ощущении (тем более непреднамеренном) разделенности, расчлененности соматического облака отсутствуют, но есть различные области и направления. Все  эти области фактически оказываются всего лишь поверхностями.

     Призрачность соматического облака, его оповерхностность и малоизученные причины эффективности китайских методов медицины проливают некоторый иной свет на сугубо нефилософскую гипотезу о местонахождении сознания человека... в коже или иных оболочках эволюционно кожного происхождения. В какой-то степени это ассоциируется со значением мембран для микроорганизмов, но продуцировать отсюда какие-либо философские заключения не имеет смысла.

     Ощущения давления, тяжести, натяжения, тепла, холода и дают в итоге ощущение тела; ощущение тела или ощущение соматического облака (что вернее) отчасти составляется из всех перечисленных ощущений, а отчасти является их пересечением, диффузной интегративностью. Ощущение соматического облака образуется также и за счет соматических реактивностей (ненейтральные ощущения, например, ощущение боли, ощущение локальной приятности и т. п.), но оно и само в определенной степени реактивно. При всем этом интегративность ощущения соматического облака не столько суммационна по протяженности, сколько суммационна по витальности; эта интегративность слишком тонка и подходит к порогу проницаемости. Тело — это всего лишь призрак тела. Призрачно не только оно, но и отдельно взятое ощущение телесной тяжести.

     Соматическое облако — это не только ощущение, но и среда, отдельная от квазисреды. В этом смысле соматическое облако является ареной для многих других ощущений и при этом, в отличие от квазисреды, не сливается с каждым из них.

     Итак, соматическое облако не отождествляется с контактными ощущениями. Тогда возникает законный вопрос: где в этом случае находятся соматическое облако и контактные ощущения? В квазисреде они, конечно, не находятся. Можно в какой-то степени рассматривать среду внутренних проекций (квазикожную среду, поверхностную среду соматики), но полное объединение разнороднейших ощущений в одно общее затруднено. Определенную путаницу вызывают и накладки зрительных и звуковых ощущений. При желании можно продуцировать различные каверзные вопросы типа вопроса о средонахождении хруста в голеностопном суставе.

      Если ощущения вкуса, запаха можно отнести к пограничным между квазисредными и соматическими ощущениями, то к собственно соматическим ощущениям относятся ощущения соматической тяжести, растяжения, кинестические ощущения (в том числе "мышечные", "сухожильные" ощущения), некоторые реактивные и некоторые экзотические ощущения (бегание "мурашек", "стук" в висках, ощу­ще­ния после травмы т. п.). Всякого рода амбивален­т­ные ощущения: виденье собственного тела, слыша­ние собственного голоса (внешняя компонента), ула­вливание собственного тепла или холода — мы относим к квазисредным ощущениям и пограничным ощущениям.

 

      Все собственно соматические ощущения и ощу­ще­ния смежные им оказываются разорванными и фрагментарными. Они соединяются не сами с собой, не через непосредственную осознанность, а через общее сознание. Следовательно, соматическая среда — это не одна среда, а совокупность различных сред-локальностей. Ощущение соматического облака и другие ощущения (умственные, реактивные, прочие условно-вторичные по своей вписанности в субъективный мир) выступают в роли объединителей тех или иных соматических островов. Ощущение всего тела сразу психотехнически возможно, но оно осуществимо через отвлечение и релаксацию; оно более апперцептивно, чем перцептивно.

     Соматический остров — не одно ощущение, но совокупность разнородных чувствований. К собственно соматическим ощущениям здесь могут локусно присоединяться и пограничные, и интегративные ощущения.

     Ощущение соматического облака по отношению к этим островам выступает одновременно и как доощущение, и как надощущение.

     Телесные ощущения — это не тело физическое или некое псевдореальное тело, и равно не зрительные ощущения видимости тела. Что же касается вопроса о наличии некоего "седалища" телесной чувственности или сознания вообще, то всякого рода сосредоточенности такого типа абсурдны и парадоксальны. Не будем считать, что чувственность находится в чувственно ощущаемом мясе (а тем более в умственно полагаемом).

      Когда мы говорим, что мыслим головой, то сильно искажаем картину проекций коррелированных с мышлением. Некогда, например, считалось, что мышление и чувствование осуществляются серд­цем. Никакого возмущения подобное полагание не вызывало. Мыслей в чистом виде нет, и соматически их "источник" проецируется на область над гортанью и, в лучшем случае, на участок перед лобной костью и глазами (но вовсе не за лобной костью и глазами!). Под черепом же как в нормальном, так и в анормальном случае никогда ничего не ощущается. Даже головная боль — это не боль в голове, а боль поверхности головы.

      Человеческое тело — это психологическое тело, совокупность телесных психических сред. Всякое про­тивопоставление души и тела, тела и психического не более чем нелепость, подкрепляемая наивным материализмом и наивным реализмом. Тело человека будь оно мертвое или живое, вскрытое или нет, свое или чужое — только лишь приборная данность психики, данность вполне стро­бо­­скопичная, суммарная, не претендующая на объективность.

 

 

 

2.1.4  ИНТРОФОТОФОНОСРЕДА

 

     Интрофотофоносреда (ИФФС) — среда внутренних представлений, то есть представлений внутренних по своему происхождению; конкретное проецирование их может быть различным. Под словом "вну­т­реннее" мы, естественно, понимаем не перцептивные соматические ощущения, тем более что соматически-внутреннего психологически не существует; это только противопоставленность наивно-вне­ш­­­ней отнесенности квазисреды. В интрофотофоносреду входят неидеальные представления, здесь­-­теперь наличные. Фиктивные "представления" разума и некие суммарные знания никакого отношения к ней в своем конечном виде не имеют. Иными словами, ИФФС совокупность узримых апперцепций.

 

      ИФФС почти полностью аналогична квазисреде, но ее менталы обладают меньшей четкостью и боль­шей способностью к относительной произвольности. Псевдогаллюцинации, "образы темноты" — явления пограничные между ИФФС и квазисредой. Закономерно-естественно раздельное рас­смот­рение интрофотосреды (ИФС, фотосреды) и интрофоносреды.

      Если я отворачиваюсь от предмета, предмет исчезает из квазисреды, но я могу его представить. Это представление находится в фотосреде. Здесь не имеется в виду последовательный образ, наподобие образа только что выключенной лампы или ее нити.

      Образы в фотосреде могут быть представлены отно­сительно ярко, очень четко и подробно (эйдетизм) или иметь лишь указательное значение, вырождающееся в интенцию. Некоторые из интенций мо­ж­но назвать неразвернутыми образами. Скорее всего, именно с ними связано мнестическое за гранью ясности.

 

 

      Образы имеют различную степень развернутости-интенционности. Возможны три рода апперцепций. Они даются через: 1) наложение ИФС-образа на псевдоквазисредный образ, то есть на лжеобъективный предмет (отсылка туда-то); 2) оперирование с суррогатами, наподобие представляемых или зрительно доступных планов, чертежей, карт; 3) обычное "зависание" представлений непосредственно перед глазами, без каких-либо дальних отсылок.

      Часто фотосреда проецируется как псевдопродолжение квазисреды, соответствуя, например, высказываниям: "Земля круглая", "На Земле есть Китай и Антарктида". В этом смысле ИФФС может выглядеть как прицел интеллекта, направленного на небытие, в сторону несуществующих идей разума. В ИФС имеет место только неточный обыденный образ треугольника, чисто знаковый образ числа 333333. В представлении чисел, например, числа "пи", как, впрочем, нередко и в других случаях, существуют не только интрофотосредные знаковые образы, но и интрофоносредные произносительные.

  

     Высказываниям "Е равно эм це квадрат" или "7-хлор-2-метиламино-5-фенил-3-Н-1,4-бензодиазе­пин-4­­­­-оксигидро-хлорид", в зависимости от сосредо­точен­ности и направленности, соответствуют самые различные интрофотофоносредные представленно­сти, той или иной степени рациональности и адек­ват­нос­ти. Однако в любом случае эти представлен­ности приблизительны и вспомогательны, нера­зумны: они суть только психологические отправные точки в условное несуществующее идеальное, ка­кое само бывает иногда также промежуточным. Ре­ально-дей­ст­­­­ви­тельные психологические представ­ления чаще всего антиинтеллектуальны и, кроме того, индивидуально-разно­об­раз­ны. Можно гово­рить или не говорить о роли абстракций как фильтра: роль фактуального интеллектуального фильтра выполняют уже знак и знаковые алго­ритмы. Это видно по многим областям и приложе­ниям математики. Чем ярче зрительные или звуко­вые представления, тем хуже они для целей интел­лектуальных. (По крайней мере, подразумевается рядовая интеллектуальность.) Эвристичность ярко данных образов довольно сомнительна. Рабочие представления, как правило, неразвернуты, имеют характер ссылок на идеальное или мнестическое, либо прямым образом обслуживают соответствую­щие мыслительные феномены, но родина всего этого — психическая нестрогость.

      Интрофотосреда способна проецироваться непосредственно в квазисреду (например, при желании передвинуть предмет с одного места на другое, при поиске предмета).

      Как и другие интросреды, ИФС связана со всевозможными аутосуггестиями. Самовнушение и вну­шение резко повышают эйдетические способности.

 

 

      "Интросреда" запахов и среда соматических представлений практически отсутствуют, но могут быть внушены кажимости и иллюзии запахов, тех или иных проявлений соматического, а затем, при некотором усилении суггестивного, — действительные ощущения запахов и соматичностей, неотличимые от "предметно-коррелированных", "естественных". Здесь есть некоторое сходство с попытками представ­ления эмотивностей — эмотивности непредставимы, а то, что кажется результатом их вызывания, есть сами же эмотивности, но в ослабленном виде.

      Вкусовые и обонятельные псевдообразы (какие чаще и могут иметь место) отличаются от действительных образов тем, что упор в попытках представления делается на обстановку возникновения вкусового или обонятельного, а не на их тонику. Собственно образы-представления неотличимы здесь от соответствующих обычных ощущений. Возможно индивидуальное повышение эйдетических способностей в отношении некоторых запахов (например, запаха костра), но это, скорее, ограничивается рационально выделенными или негибкими образами и не может иметь краеугольного значения.

 

      Звуковые представления далеко не всегда имеют характер среды. Чаще всего дается локальный дежур­ный интрофонопейсмекер, но тем не менее и он впол­­не может разрастись за зенит и надир. Поскольку рабочая интрофотосреда занимает ограниченный объем, незначительный по сравнению с потенциальным объемом, есть смысл говорить о единой интрофотофоносреде (интрофотоинтрофоносреде). В этом случае можно апеллировать к синтонии и синхронии звукового и зрительного, но интрофотосреда и интрофоносреда соедимы друг с другом не непосредственно. Их конечная связь в рефлексивно-реф­лекс­ном, а реально-пси­хологи­чес­­­­кая связь — в области не­развернутых смыслов.

      Интрофоносредно реальны фонетическая компо­нента вербального, гармонические тоны и то негармоническое, что внешне воспроизводится ре­чевым аппаратом. Нефонемные представления зву­ков (без каких-либо "О-о-о-о!" и "У-у-у-у!") уже близки к игре тонов чувств, эмотивностям как таковым. Подобные апперцепции плавно переходят в интегративные ощущения. Смысл поэзии и музыки в таком же переходе. Прагматическая разница такого перехода от вербального — в привлечении не только дополнительных смыслов, но и дополнительной чисто звуковой интеграции (рифма, звукопись, звуковой период, распределение пауз).

     

     Многие из апперцепций (они не обязательно должны направляться только в квазисреду!) гомологичны мышечным действиям. Сверх того, внутренняя речь выявляет себя частично как "ослабленная" внешняя речь, обнаруживает слабое движение соответствующих мышц. Большее значение имеет здесь не этот последний факт, а наличие волевого импульса, отсылки, пространственное распределение, вовлечение в тоническое действие соматических полей. Одна из компонент ощущения волевого импульса — микроаутосуггестия. Без микровнушений-импуль­сов квазипроизвольное движение "тела" или образов невозможно.

      Можно заявить, что рассмотренные здесь интро­сре­ды носят характер несколько сходный с тем, что некогда называли эманациями. Однако отличие явное: построения, перемещения, деланья и т. п. совершаются, но из материала, не предстоящего своей конечной природой, и неизвестно каким образом и почему совершаются.

     Фотосреда слита с оперативно-координативной сре­дой. Отделить их друг от друга далеко не всегда удается. Оперативно-координативная среда вполне соответствует своему названию, прямо не зависит от зрения, от зрительных переносов (представлений), а ее пространство по своим свойствам промежуточно между пространствами интрофотосреды и пространством за затылком. Фактически пространство оперативно-координативной среды — это совокупность тех зачаточных пространств, которые в своем полноценном виде могут быть присущи только слепому от рождения.

      Мнестические ощущения одна из форм интросредных структурных ощущений. Иногда можно говорить и противоположное: "Интрофотофоносред­ное есть рефлексивно-рефлексно перетасованное мне­с­­ти­ческое". И мнестическое и обычное ИФФ-средное покоятся на трех китах: структурности-ин­фор­­­­мативности, псевдоконсистентности и осмысленности. В то же время ИФФС есть начало мнестического "входа" и начало мнестического "выхода".

      ИФФС вместе с кажимостями контактных эхо­сред (интенциями и указаниями на контактное) является центром человеческих сознаний. В ней пересекаются дифференцированные и ин­тегра­тив­ные ощу­щения, от нее идет смысл, воля, память, действие, сфера эмотивностей.

      Нельзя понимать интросредное как слабое "вне­ш­­нее": между самым тихим шепотом и самым мощным внутренним произнесением лежит непреодолимый барьер — междусредная граница. Она фактически никогда не преодолевается, но обходится — непрерывности, постепенности в этом случае нет. Внутренние произнесения легко релятивируются (в особенности мнестически), поскольку они все-таки не про­изнесения, имитация настоящих произнесений не обязательна. Близость интрофотофоносредного к гра­нице между смыслом и знаком вызывает даже некоторые возможности отож­дес­т­вле­ния ИФФС-фе­но­­менов со смыслами и движением смыслов. В обыденности внутренняя речь и мышление попросту отождествляются. В действительности ИФФ-сред­­ное — это толь­ко одна из арен ветвления смыслового и волевого. "Эманативность" последних выражена в гораздо большей степени, чем у представлений как таковых.

 

 

   

 

 

2.2  ИНТЕГРАТИВНЫЕ ОЩУЩЕНИЯ

 

2.2.1  РЕАКТИВНЫЕ ОЩУЩЕНИЯ

 

      Любое ощущение является реактивным, но реактивность, имеющая достаточно выраженный характер, присуща только определенной группе тонических ощущений. Ощущения этой группы иначе можно назвать неиндифферентными, не­ней­т­раль­ны­ми. Эта их ненейтральность не есть только символ, она является самозначимой.

      Среди нейтральных ощущений иногда можно вы­де­лить ощущения кажуще-связанные с реактивными. Могут иметь место целые группы или комплексы таких ощущений. Подобные симптоматические ощущения мы называем мозаическими.

 

 

 

КЛАССИФИКАЦИЯ РЕАКТИВНЫХ

ОЩУЩЕНИЙ

 

       1. Разлитые реактивности или реактивности, рас­­фо­ку­сированно присутствующие в любой ткани сознания.

       2. Главная компонента локальной боли, главная компонента  локального "удовольствия".

       3. Неболевые реактивные ощущения, сцепленные с соматикой.

       4. Невербализуемые и маловербализуемые ощу­ще­ния, переходные от соматикосцепленных к автономным (неиндифферентные).

       5. Эмотивно-канонические ощущения.

       6. Неканонические эмотивности.

       7. Тонкие эмотивные ощущения (ТЭО).

       8. Мистические ощущения (тонкие неспецифические ощущения — ТНО).

       9. Предельные ощущения.

     10. Сверхощущения.

     11. Протопатические ощущения.

     12. Протоощущения.

     13. Прочие.

 

      Разлитая реактивность это не слишком выделенная реактивность. Ее классический пример — теплые и холодные цвета и оттенки, не сам тот или иной цвет, но его незримая тонусная окраска, дающая некоторое витальное вчувствование.

      Ощущения пункта 4 в чистом виде не поддаются строгой вербализации, но, чтобы дифференцировать их от других, достаточно представить реактивные ощущения, входящие в комплексы ощущений усталости, бодрости, оживленности и т. п. Эти ощущения могут возникать при пробуждении и засыпании (име­ются в виду именно ощущения переходно-по­гра­­нич­ного характера), действии сильнодействующих медикаментов, алкоголя, в специфических восприятиях танцора, спортсмена, болельщика и т. п.

     К эмотивно-каноническим ощущениям относятся удивление, страх, тоника досады, смеха и т. п. (имеется в виду основная внутренняя компонента подобных эмоций). Сюда же входят отдельные ощущения, входящие в комплексы гнева, радости, ярости, переживание надрыва-катастрофы и другие. Боль­шая часть этих ощущений, так или иначе, представлена вербально, хотя и далеко не всегда однозначно и точно.

     Неканонические эмотивности каких-либо конвен­циональных обозначений не имеют. В зависимости от своего ранга они могут "инициироваться" и восприятием необычного, ранее незнакомого интерьера, и орнаментом, и литературной арабеской. Спектр этих реактивных ощущений (р-ощуще­ний) чрезвычайно широк. Часто в них можно видеть и определенное частичное отделение человека от биологических привязок и социальных несвобод. В рядовом случае эти р-ощущения являются основными пейсмекерами художественного мира и критериями художественных оценок (или эстетических оценок в общепринятом понимании).

 

      Тонкие эмотивные ощущения. Эти р-ощущения несколько близки к ощущениям экстатических состояний, и некоторые из них имеют вербальные обозначения. В качестве примеров можно привести ощущения таинственности, очарованности, грандиозности, великолепия, тонику барочного архитектурного и музыкального стиля и т. п. Многие из ТЭО — элементы тонкой психологической настроенности. Некоторые слабоинтенсивные ТЭО очень сходны с разлитыми реактивностями, представляют собой нечто вроде внутреннего или внешнего "света", реактивную "наэлектризованность".

      Мистические и предельные ощущения, сверхощущения мы называем особыми реактивностями. Эти высшие ощущения требуют отдельного рассмотрения вне данного раздела. Для особых реактивностей характерна неспецифичность, вырванность из обычного круга явлений.

      О протопатических и протоощущениях можно только сказать, что они существуют. Нетривиальные протопатические ощущения (необязательно те из них, что имеют место при патологиях) и протоощущения требуют не только особых состоянии сознания, но и особого базисного состояния. Если и дается обладание непосредственными сведениями об этих ощущениях, то только в исключительных случаях. Однако реликтовы не сами названные ощущения, но возможность их учета, протоколирования, превращения их в материал для анализа.[17]

      Благодаря р-ощущениям мир предстает человеку в неиндифферентном виде. Выступая в роли безапелляционно ценностных ощущений, они оказыва­ют­ся одним из центров аксиологической кристаллизации существования.

      Наличие р-ощущений вызывает парадокс вполне смежный психофизиологическому парадоксу. Р-ощу­щения являются ценностными ощущениями, но фак­тор, вызы­вающий такое их свойство, отсутствует как в самом созна­нии (психологической открытости), так и в физиологиче­ском (психологической закрытости). В случае квазибытий­ной онтологизации физи­о­ло­гического (а естественные науки, в отличие от точных, пока так по-детски и посту­пают со своим предметом), за субъективным сознанием мы будем иметь неприкаянный гомеостаз организма. До этого гомеостаза сознанию буквально нет никакого дела, оно о нем может и не знать — важно только (в данном случае!) его "отражение" в виде р-ощущений.  Неестественно он­тологизированный неестественно объединенный физико-биологический мир в своей ор­­­­­тодоксально-объективной представленности стал­ки­вает оцененность р-ощущений, причину их оцененности, на сами эти ощущения, ибо он объективно-индифферентен и голодинамично-автомати­чен. С дру­гой стороны, р-ощущения в том виде, в каком они даются, полностью наглядны, а следовательно, и здесь нельзя искать скрытую причину оцененности.

     Индивидуально-обыденная и иная рационализация р-ощущений касается только их вплетенности в условно представляемый прагматический мир, то есть эта рационализация не касается самой сути р-ощущений. В самих себе р-ощущения не информационны, а антиинфомационны; семантика их вплетенности в обыденность не совпадает с их внутренней бесструктурной семантикой. Р-ощущения — это самое витальное из всего, что  дано  человеку,  но  никакая  их  рассудочная интерпретация невозможна, невзирая на всю их важность и центральность. Будучи как бы расхожим проявлением "жизненности", "человечности" или "животности", они в то же время нечеловечны в своей сердцевине, в главном импульсе.

      В отличие от нейтральных ощущений, р-ощу­ще­ния обладают топологической изолированностью от сферы остальных ощущений, а отсюда дополнение их через иную субъективную данность возможно только ассоциативное или коррелятивное.

      Среди р-ощущений можно видеть воспроизводимые и невоспроизводимые, наведенные и возникающие без какой-либо видимой причины, циркуляторные и поступательно-непрерывные, сопровождающие индивида целую жизненную эпоху. Для р-ощу­щений не существует не только какой-либо среды представлений, но и представлений вообще: р-ощу­щения вполне можно почувствовать, но их нельзя представить. Если в силу каких-либо причин возникает кажимость представления того или иного р-ощущения, то фактически это будет не представление, а действительное  р-ощущение более слабой интенсивности. Аналогично нет воспоминаний о р-ощущениях. Отсутствие воспоминаний может быть компенсировано представлением мозаических ощу­щений и слабоинтенсивным воспроизведением тех р-ощущений, какие могут быть воспроизводимы.

     Нетрудно видеть соответствие между бесструктурностью, амнестичностью, антиинформационностью.

 

 

2.2.2 ОЩУЩЕНИЯ СМЫСЛА.

УМ-ОЩУЩЕНИЕ.

ОТУМСТВЕННЫЕ ФИКЦИИ РАЗУМА

И ПОНЯТИЙ

 

А. ТИПЫ СМЫСЛОВ

 

     Никакое из ощущений не может существовать без той или иной степени осмысленности. Диффузная осмысленность характерна для любого ощущения, но вместе с ней существуют и специальные ощущения смысла.

       Относительно доступное чистое смысловое мож­но видеть в эвристическом поиске нового смысла, то есть в смысловом поиске смысла, когда одно смысловое направлено на другое смысловое. Это может быть неопределенная смысловая сосредоточенность, нерациональная беспочвенная направленность, попытка понимания "того, не знаю чего" или попытка уловить весь смысл мира в одном акте без узримых отправных пунктов из чего-либо.

      Аналогичное можно иногда видеть в так называемой бездумной (необразной, невербальной) задумчивости, — кажется, что тот или иной человек о чем-то сильно задумался, вся его мимика и поза свидетельствуют об этом, но в действительности он как бы и не думает ни о чем, а просто ждет... подобно тому, как рыбак ждет момента, когда дернется поплавок.

      Для того чтобы не дифференцировать вышеприведенное состояние от сходных с ним состояний созерцательности или просто десозерцательного "застывания", приведем в качестве примера энергичную попытку вспомнить смысл слова с забытым значением без перебора вариантов, но с помощью одного внутреннего напряжения.

      В данных случаях вполне можно говорить о неопределенно-интенционном смысле, а иногда и о пропозициональном смысле смысле как пропозиции пропозиций, смысле как незримом хватательном органе, экзистенциально-тоническом щупальце.

      Перцептивные корни апперцепции, перцептивность апперцептивности не позволяют делать какие-либо переоценки смысловой схватываемости, невзи­рая на возможность посюстороннего узрения актива­ций связанных с апперцепцией, это узрение так­же перцептивно...

     Смысл может распространяться не только на струк­турное, но и на бесструктурное, а потому он не является атрибутом рационального. Мысль, мышление не исчерпываются только лишь отношениями и изменениями, но, тем не менее, в большинстве случаев они проявляют себя как комбинаторики смыс­лов через те или иные рациональные способы интрофотофоносредных раскладок. Мышление в области, близкой к совершенной бесструктурности, чрезвычайно экзотично.

      Взаимоотношение смысла с неявной логикой более нетривиально, чем взаимоотношение с рациональным. Так, разносредные противоречия — это не совсем противоречия; а заведомо алогичное — не всегда бессмыслено. Бессмысленно что-то относительно чего-то, но не само в себе. Для окончательного проведения водораздела между неявной (в том числе нерациональной) логикой и смыслом необходим выход за субъективную грань. Субъективно логика идет и впереди, и позади смысла; и смысл  и логика здесь имеют множество градаций. На некотором уровне форма и структура теряют способность отождествления и вложения, и форма выявляет себя как нечто более первичное, чем структура. Например, это вполне можно сказать о малодифференцированных и неопределеннодифференцированных ощущениях. Запах фиалки резко отличается от запаха черемухи, но чем отличается? Ясно, что не структурой, это — отличие формы, формы как качественности.

      Если говорить не о градации, а о тотальном смысле и тотальной логике, то главной характеристикой логики является полное отсутствие апперцептивности (по крайней мере, субъективно узримой апперцептивности). Смысл проникает повсюду и, как хамелеон, принимает форму всего; смысл — это сама возможность субъективной проницаемости. Логика — ограничитель этой проницаемости, детерминант формы-качественности и еще более ее дискриминант.

      Возможность иметь ощущение связана с возможностью проникновения смысла. Ввиду поверхностности и неполноты такого проникновения, мы имеем поверхностные и неполные ощущения, но наиболее важный момент заключается здесь в том, что сам характер этой неполноты и этого недопроникновения порождает эту, а не другую качественность всякого конкретно взятого ощущения.

      Бесструктурные ощущения коррелируют с сильно упрощенным деревом смыслов; здесь имеют место разлитый смысл (смысл-скрепление, смысл-связ­ность), смысл-опознание и смысл-локация. Смысл­-­опо­знание и смысл-локация невозможны без мнестического, а, следовательно, и без апперцепции.

     То или иное неразложенное ощущение-воспри­ятие и игра ощущений смысла на нем имеют различия только интенционные и инерционно-хроносные, поскольку ощущения смысла обычно тяготеют к боль­шей концентрированности и неразвернутости, чем само "обслуживаемое" ощущение. Взаимоотношения ощущений смысла и конкретного ощущения, на какое они накладываются и в каком растворяются, нельзя сводить к суперпозиции ощущений различных сред (например, квазисредных ощущений и ИФФС-ощущений). Подобные суперпозиции характерны более для прагматического манипулирования с предметами и не отвечают всем возможным исключениям и крайним случаям.

       Сама "поставка" ощущения как ощущения невозможна без смысла, но одновременно эта "поставка" невозможна и без разлитой реактивности. Смысл и реактивность всегда в той или иной степени соприсутствуют; они не только надощущения, но и доощущения. Их пространственно-временная развертка является одновременно и частичной нейтрализацией, дифференциацией, а далее — и рации­о­на­ли­за­ци­ей.

      Наличность нетривиального смыслового в кажу­щем­ся бездумьи вполне может быть искажена интроспективно-ретроградно. Это искажение совершен­но не корректируется в отношении гипнотических фаз, иногда пресекающих обычное бодрствование, состояний более выраженной, чем приводилось выше, отключенности. Смысло-волевое, безлично-смы­­словое, ввиду антиинформационности, ам­нес­тич­ны, но смысловая нацеленность эвристического характера "бессознательном" здесь говорить неуместно), еще не развернутая в представления, инкубационно-интуитивная, имеет большую "ин­тел­лек­ту­аль­ную" цен­ность, чем осмысленное вос­приятие уже готового результата, и — прямое отношение к усилению проницаемости сознания. В этом отношении неопределенно-смысловому соответствует большая логосность, чем восприятию смыс­­ла, сцепленного со структуро-ин­фор­ма­ци­он­ным.

     Всякий результат какой-либо умственной деятельности более или менее прагматичен, так или иначе, имеет своей осью прагматическое и не является "музыкой сфер", но некоторые состояния поиска результата, не поддающиеся научной трактовке, являются самофинальными-в-себе, сверхценными.

      Так называемые "разум" и "рассудок" — несуществующие, мнимые орудия идеального и прагматического. Это миражи, возникающие над умом и умственными ссылками.

      Ум это реальная зона ощущений смысла, предстающая в настоящем. Она представляет собой слой, распыленный по всему субъективному сознанию и спаренный со всеми другими слоями сознания (проникнувший во все другие слои сознания). Умственная зона может иметь одно или несколько ядер. В частности, ядрами умственной зоны являются области ссылочных ощущений, в том числе фоносредных (сома­тическая проекция на "кожу" вблизи речевого аппарата), фотосредных (проекция на "кожу" над переносицей, проекции на квазисредное). Возможны другие ядра, необязательно связанные с гомункулусом соматического облака.

 

 

КЛАССИФИКАЦИЯ СМЫСЛОВЫХ

ОЩУЩЕНИЙ

 

1. Разлитые

2. Канонические          }

    невербальные          }   рабочий

3. Канонические          }   смысл, в том числе                

    вербальные              }   рациональный смысл

4. Инсайтовые

5. Безлично-диффузные

6. Тонкий смысл

7. Предельный смысл

8. Сверхсмысл

 

      Рабочий смысл — это смысл, используемый в обычных практических действиях и при решении задач достаточно стандартных. Этот же смысл может играть служебную роль по отношению к некоторым другим смыслам.

     Невербальные смыслы — вычлененные смыслы почти всех субъективных сред. Их отличие от разлитых смыслов заключается либо в несплошности, либо в соответствии пересечениям разнородных или различных ощущений. Невербальные смыслы имеют множество градаций, собственную систему знаковостей. Часть невербальных смыслов вполне можно иерархически поместить между пунктами 3 и 4 таблицы.

     "Невербальными смыслами" в данном случае названы смыслы так или иначе сходные с вербальными по своей субъективной данности. Многие из них параллельны вербальным, являются образным компонентом смыслознаков.

      Инсайтовый смысл это смысл-догадка, то есть собственно смысл, относящийся к догадке, но не обслуживающие ее смыслы-тривиальности (служеб­ные смыслы-обозначения). Инсайтовый смысл совер­шенно нерационален, невербален, представляет собой как бы вспышку из подспудного. Тем не менее, он, как правило, трудноотделим от связи с моза­ическими образами. Он есть та самая амнестичная вол­на, которая выносит содержание, — но не само содержание. Он является не столько несплошной связью представлений, сколько несплошной связью интенций.

      Безлично-диффузный смысл — это смысл беспредметного мышления, деперсонализированного ума. Подобными смыслами вымощена философия за пределами обычной философии: философия музыкальной фразы, философия той философской поэзии, в которой нет "философских проблем", нечленимая, неаналитическая метафизика жизни и смерти.

      Некоторые виды безлично-диффузного смысла могут относиться к экзистенциальным потенциалам или к экзистенциально-мнестическим потенциалам. Приведем пример такого потенциала. Что такое СЕВЕР? Есть север абстрактное понятие, есть север — только часть севера, есть прагматически несуществующий север, север ощущений здесь-теперь, север воспоминание, север представление, все перечисленное либо формально, либо узко частно. Абсурдны рациональные сложения и рациональные наложения севера, но есть СЕВЕР как абсолютный интенциональный всплеск, суперфеномен севера в здесь­-теперь сознании, не являющийся, естественно, некой абстрактной идеей. В отличие от представлений, подобные потенциалы далеко не всегда мо­гут быть произвольно наличными и требуют подспудного настроя.

      Тонкий смысл — необходимый атрибут некоторых нестандартных аналитических рассмотрении и чистых (неэмотивных) эстетических восприятий. Он может проявляться при анализе логических парадоксов. Связываясь с весьма жесткими разграничениями (рационально-интеллектуальными, художественными), он остается нерациональным, бесструктурным, тоническим. Главный цвет его тоники ми­кро­логос.

      Предельный смысл и сверхсмысл сопровождают собой появление каких-либо значительных обобщений, открытий, сосредоточенностей, концентраций и раскрепощений, но гораздо чаще указанные смыслы контрмозаичны так называемому непродуктивному шествию "сверхценных идей", умственной фантастике или патологическому пиршеству мыслей. При этом предельный смысл монотоничен, сверхсмысл — политоничен. Предельный смысл вполне можно назвать предлогосом.

      В классификациях ощущений смысла и реак­тив­нос­тей есть некоторое сходство, и это имеет свою причину. Чем глубже и интенсивнее смысл в себе, чем более он проницаем — тем больше он сближается с реактивностью. Предельный смысл и сверхсмысл могут сопровождаться предельными реактивными ощущениями и сверхощущениями.

      Любое смысловое ощущение протяжено, само в себе уравновешено, неконсистентно, прозрачно, недопроницаемо. Полностью проницаемым могло бы считаться только субъективно нереальное и фантастическое чистое Логос-ощущение. Смысл может следовать за структурой и даже создавать ее, но сам он бесструктурен, антиинформационен.

     Кроме приведенной здесь фронтальной интенсивностно-топологической классификации смыслов, возможна классификация и по стадиям осмысливания, а также классификация рациональная — по стадиям данности рационалов. Можно указать на смысл-выделенность, смысл-опознание, смысл-ссыл­ку. Прак­тически в психологическом опыте существуют смыслоконструкции, в которых комбинируются выделенности, опознаваемости и ссылки.

     Смыслознаки и постзнаковые смыслы — это вторичные смыслы, являющиеся в большинстве случаев рациональными. Не следует думать, что мышление возникает только на уровне "второй сигнальной системы": вторичная семиотика неизбежно связана и со вторичной семантикой.

     Смыслы-обозначения, смыслы-мнестемы, смыслы­-су­ж­дения (рационалы); операции со всеми названными смыслами (например, смыслоподстановки) так или иначе, в той или иной степени изучались и излагались множество раз во множестве дисциплин, но, между тем, все эти разно­видности вторичны и сами по себе не работают, не обра­зуют динамики и самоявления: они суть, рационализиро­ванная пена, выносимая дознаковыми смыслами. Все мо­дусы канонического мышления феноумны, а само мышле­ние динамизируется из трафаретов феноумного. Фактиче­ски деятельность скрытого животного выдается за дея­тельность "мыслителя" или за деятельность "разума". При возможности полных тавтологий, силлогизмов, индукций и дедукций, это граничное животное пытаются неловко подменить неуклюжей и скрипящей интеллектуальней машиной или, в лучшем случае, надеть на это животное упряжь из алгоритмов.

      Вербальное в ряде специальных случаев не вызывает рационализаций, либо вызывает специфическую иррациональную рационализацию (заговоры, заклинания, намеренные алогизмы неологического характера, художественная образность в рамках искусства для искусства). Эффект дерационализации может возникнуть и благодаря суперрационализированному. Как бы ни неразумны были по своему эвристическому происхождению так называемые художественные средства и приемы, в каждом конкретном случае применения они все-таки рациональны, пусть и задним числом, и вычлененно-выр­ван­ным образом. Иногда такая особо изощренная рационализация вызывает колоссальный эффект иррационализации: хитроумно сделанный ключ здесь как бы открывает скрытый замок с хитроумным устройством. Иррационализацию иногда дает и научное открытие.

      Фигурально смыслы — как дознаковые, так и послезнаковые — можно назвать дополнительным сознанием в сознании, хотя нечто неосмысленное во­­обще выпадает из сознания, не находится в нем. Любое из сознаний человека не может полностью отождествиться со смыслом. Условно допустимо говорить о смысловом измерении сознания, об интенсивности смысла как скалярной величине и т. п.

     Смысловые схватываемости, связанные с терминами и словесными суждениями, не являются фундаментально новыми или более высшими по рангу, чем смысловые схватываемости образов-пред­став­ле­ний или образов квазисреды.

 

 

Б. ИФФС И СМЫСЛ

 

     Наибольший диапазон смысловых схватываемостей в большинстве случаев можно обнаружить среди смыслов, связанных с квазисредой и ИФФС. При этом максимальное число разновидностей смыслов удается выделить в ИФФС. Интрофотосреда и интрофоносреда оказываются как бы желтыми пятнами умственного зрения. Всякого рода экзотический внесредный смысл, смысл в себе (остающийся субъективным и здесь-теперь наличным), обычно имеет те или иные фотосредные и интрофоносредные отблески, аккомпанементы. В ИФФС пересекаются квазисредные следы и апперцепции на квазисреду, все роды воспоминаний и предсуггестий, псе­вдо­галлюцинации, интенции, все роды и типы представлений (от операциональных представлений, близ­ких динамическим стереотипам, до грез; от фрагментов технических схем до фактуальных разворачиваний художественных символов), всевозможные ссылки на несуществующее: идеи, законы, догмы, авторитеты и т. п. почти всё условно-при­бли­зи­тель­но или условно-точно вырисовываемое из сфер поглощенности.

 

      Фотосреда — отнюдь не микросреда, в которой можно представить, например, тот или иной предмет, иметь воспоминание о том или ином событии. Во многих случаях она допускает (как это бывает часто в квазисредных сновиденийных средах) полное редуцирование звуковых кажимостей. Воспоминания о каких-то событиях не обязательно сопровождаются внутренней речью и вообще представля­е­мым звуковым компонентом. Вполне возмож­ны бессловесные умозаключения. Внешняя и внутренняя речь оказываются частными случаями некоторой бо­лее общей интенциональности. Произвольный переход на безъязыковую информативность, сигнальность затруднен, но к подобной интенциональности внутренних "телепатем" вполне можно приблизиться с по­мощью более плотного пакетирования слов в еди­ницу времени.

     Написание романа в виде текста следует за чуть опережающим интрофотофоносредным представлением. Аналогично чтение романа будет чтением при условии, что текст рефлексивно расшифровывается через ИФФС.

 

      Из области протяжения ИФФС выпадают узко-локальное реактивное (например, боль) и локальности под поверхностью соматической ощущаемости (в особенности, как это уже отмечалось, подобное заметно в субъективном отсутствии пространства под поверхностью головы).

 

      При наличии достаточных интроспективных способностей и проторенностей, ИФФС исследуют следующим образом: мысленно изготовляют фотосредный перемещающийся в пространстве крестообразный визир и пытаются помещать его в тот или иной локус субъективного мира. Опыты с визиром требу­ют отработки и достаточной тонкости восприятия. Нельзя использовать отвлеченное воображение. Визир не должен быть условно-интенционен, неразвернут. Наоборот, опыты допустимы при максимально воз­­­можной эйдетичности представляемого. Перемещение визира осуществляют только последовательно, без скачков.

      Этот вполне чувственный визир никогда не смо­жет попасть, вследствие некого искривления пси­хи­ческой протяженности, в точки "удовольствия" и "боли". Аналогично точка пересечения визирных линий не попадет в пространство под черепной коробкой наблюдателя и будет оттуда чуть не вытолкнута. Даже если визир собирать на месте будущей локализации, в названных случаях не поможет и такая хитрость: законы геометрии как бы перестанут существовать.

      Всю область условной субъективной протяженности можно разделить на области, пропускающие визир — области визирной разрешимости, области визирного запрета и промежуточные. Промежуточными областями можно считать пространство за затылком, пространство за спиной у впередсмотрящего наблюдателя. В промежуточных областях требуется пусть не отвлечение, но дополнительные усилия на воображение-апперцепцию. При этом успех пе­ремещения визира или постановки его переменен и неоднозначен.

      Можно выделить область абсолютного запрета: предполагаемые пространства "внутри тела" и области незаконченности визира (пересечения визирных линий) — точки локальных реактивностей. В последнем случае даже возможна визир-терапия: размывание и уничтожение боли путем попыток наведения на нее фотосредного визира. Колеблющийся центр визира в этом случае отождествится с центром различных сознаний, а взаимоналожение их вызовет и взаимопогашение реактивного.

 

      Проведение визира через контактные ощущения упрощается в том случае, когда визирные линии являются касательными к поверхности соматического облака. И наоборот, проведение визира через звезду или трубу завода, находящегося у горизонта, возможно тогда, когда одна из визирных линий совпадает с линией взгляда. При этом продолжение этой ли­нии за "небесную твердь" редуцируется.

      В некоторых опытах имеет значение размер визирных линий. За эталон лучше принять субъективную длину локтя. Нахождение предметов за стеклом или иной прозрачной преградой в той или иной степени препятствует четкому проведению визирных линий. Сложность проведения визира через предметы, находящиеся в нескольких субъективных километрах (у горизонта), может объясняться отчасти атмосферными условиями и воздушной преградой, от­сосредоточенностью на другие предметы, расположенные на более близком расстоянии. Однако проведение визирных линий внутри массивных непрозрачных предметов (здания, мебель) совершенно не­возможно. Есть некоторые приемы помещения визира за эти предметы, без перемещения его через по­следние, но успех здесь не гарантирован и во многих конкретных примерах сомнителен.

 

      Во всех случаях проведения визира не следует смешивать квазисреду и фотосреду, в том смысле, что визир должен проводиться внутри предметно наличных объектов, но не воображаемых, совмещенных с предметными. С помощью опросов и простейших тестов можно убедиться, что далеко не все люди способны к более или менее точной интроспекции. Кроме того, для различных психотипов существуют и различные первичные типы интроспекции. Неспособного к интроспекции, выдающего одно за другое, казалось бы, можно выявить сократовским методом, приведя его к противоречию с самим собой, — но возможности корректировок пресекаются здесь с неожиданной стороны: вне зависимости от степени развития, образования, у испытуемого может возникнуть головная боль и другие малоприятные ощущения. Получается, что фраза Хилона из Спарты: "Познай самого себя" при отсутствии адекватных доумственных проторенностей (а полностью адекватными они никогда быть не могут), остается благим пожеланием.

      Категорически заявлять, что неразлитые смыслы способны охватить только охватимое ИФФС, не при­ходится. Однако смыслы-рационалы дейст­ви­тель­но рас­пространяются только на то, что хотя бы потенциально охватимо ИФФС. Так называемые непредставимые смыслы суть только пределы ссы­лоч­ных смыслов (трехугольный одноугольник, 345, 36-мер­ное пространство, абсолютно красная абсо­лют­ная синева и т. п.). Улавливается не смысл иных геометрий, иных ракурсов мира, но смысл при потенциаль­ной совместимости или репрезентации "не-здесь" того, что не представляется или не совмещается с чем-то "здесь".

 

     Возникновение непредставимых смыслов (идей) первоначально связано с расхождениями между фотосредой и фоносредой. Некой знаковости в чистом виде никогда не существует. Знак дается так или иначе на перекрестье различных сред или подсред, но в качестве доминирующего выступают или один или, реже, два способа данности. В идее числа 1719 семиотика доминирует над семантикой; в идее 11-мерного пространства доминирует неполнота конструктивного задания; красная синева диахронична и представляет собой попытку совмещения "не-здесь" двух несмешанных представлений.

     Первичная знаковость интрофоносредного прак­тически редуцирована. Ее реликты чаще всего выступают как аккомпанемент вторичнознакового или "элемент" вторичнознакового.

     Относительно самостоятельное нерациональное интрофоносредное связано с адаптивными потенциалами, общим настроем, попытками регулировать этот настрой. Возможны другие корреляции, например, с характером дыхания.

     Говорить об отождествлении или неотождествлении смысла с какой-либо частностью ИФФС не приходится, поскольку речь может идти только о множестве смыслов, связанных с тем или иным ИФФС-объектом. При использовании знаков происходит заметное сокращение, деградация ИФФС. От ИФФС (вначале от фотосреды, а затем от фоносреды) может остаться только ассоциативный всплеск-пик, указывающий на мнестическое, или, что более точно, на рефлексивно-рефлексную поглощенность. 

     Рудименты ИФФС не есть сам смысл, хотя и существуют только постольку, поскольку охвачены и выделены смыслом. Употреблять термин "смыслопредставление" вполне допустимо, причем в самых различных контекстах, однако отделение смысла от представления обычно не является сложным. Иное наблюдается при наличии смыслознаков (если подразумевать вторичные, "искусственные" знаки).

     В смыслознаке, если иметь в виду его конкретное использование, маловозможно провести грань между смысловой и знаковой стороной. Часть смыслов обслуживает коррелирующие со смыслознаком образы, а часть — сам знак, прорисованность этого знака.

 

 

В. СМЫСЛОЗНАК. ФИКЦИИ ПОНЯТИЙ

 

     Чаще всего реальный смысл, связывающийся со знаком (слово, словосочетание), не развернут и не развернуты спаренные с ним образы.

     Смыслы и образы могут иметь совершенно постороннюю ассоциативную окраску. Из-за корреляций с различными типами эмотивного, смыслообразное и смыслознаковое приобретают конкретную неповторимую специфичность. При этом реактивное часто возникает из-за дополнительных цепных индуцирований смыслообразов и смыслознаков в ви­де символов. Символ выявляет себя в данном отношении как монолит, в котором некие третичные новообозначения слиты с первичными — это кольцо сигнальностей, где предельная сигнальность (своего рода третья сигнальная система) сливается с базисной сигнальностью.

 

     Наглядно-субъективно на первый план выдвигается не смысл, а знак, но знак является существующим только при опознании. Для прагматических целей того смысла, который необходим для опознания знака, вполне достаточно. То, что это опознание есть (как реальная проясненность) именно не совсем развернутый смысл, а не просто опознание лингвистической или образной структуры, видно из различных примеров и ситуаций: рассмотрения знакомого слова с забытым значением, встречи с человеком, лицо которого хорошо известно, при том, что не удается восстановить в здесь-теперь сведений об этом человеке и о предыдущих встречах с ним.

     Реальные смыслы высказываний и слов в однородных контекстах индивидуальны для каждого отдельного их появления, но то, что в них общего для всех их явлений, то, что могло бы остаться от пересечения этих смыслов, мы называем смыслорадикалом. Эта компонента смысла имеет наибольшее значе­ние. Хотя мы ее сейчас выделили с помощью искусственного приема, она всякий раз реальна, как остов любого смысла, и именно она является носителем когнитивной логики, но не то, что называют понятиями.

     Часто денотаты слов есть только нечто "висящее в воздухе" фикционное или полуфикционное, причем нередко тогда, когда предметы мышления даются совершенно непосредственно, не в родовом, а в конкретно-видовом качестве. Даже в констатациях реальных кажимостей мышление обычно не может быть некой фиксированной копией или зарубкой, предполагающей за собой нечто четко определенное. Рефлексивно-рефлексное в любом случае будет контрсубстратом, корректором и исказителем. Приходится говорить не о конвенционально-условной или выдуманной культуре мышления, но о культуре того, что прямым образом никогда не дается, — о животно-интел­лек­ту­аль­ной, зоопсихейной парасоциальной рефлексивно-реф­лек­с­ной культуре. Ничто "зоо" и ничто "социо" философски не предстоит в философской плоскости — можно говорить только об условной вписанности одноименно называемого в некоторую неочевидность, ввиду мировоззренческой элиминации научного и обыденного. Формально интеллект не может считаться чем-то реальным, и нет нужды рассматривать его как идеальное. Если разум есть бессомненная фиктивность, то интеллект выглядит как про­екция этой отындивидно ограниченной фиктивности на засубъективную поглощенность. Следовательно, интеллект может рассматриваться как заведомо неразвернутый потенциал, во многом возникающий из-за самого факта описания, хотя и имеющий характеристики независимые от описания.

      Понятия нельзя признать потенциальными в таком же смысле, как интеллект, — они неизбежно идеальны, развер­нуты в своей несуществующей повиснутости. Однако при этом содержание и объем понятий не поддается перечис­лению и строгому уточнению (за исключением некоторого узкозначимого класса случаев). Понятия оказываются фан­томами, отправленными со ссылочного смысла в дурную бесконечность. Они не могут сами по себе претендовать на роль атомов мышления именно вслед­ствие своего несуще­ствования. Логическое или какое-либо философское понятие понятия гносеологически порочно как в смысле мысли­тельной единицы, так и в смысле псевдодиалектической постоянно достраивающейся лестницы понимания ("разви­тие" и уточнение понятий). Животно-рефлексо­ло­ги­чес­кая природа человеческого мышления достаточно прозрачна (хотя, конечно, речь идет не об условных и безусловных рефлексах), и если человеческая реф­лек­сивно-рефлекс­ность переросла естественную сиг­­­наль­но-рациональную оболочку и образовала через частную мнестическую реф­лексивно-реф­лекс­­ность семантико-семиотический горб, то никакие мнимые идеалистические флюиды онаукообра­зен­но­го здравого смысла не способны выявиться в реаль­ном мышлении, основанном не на понятиях и логике, а на рефлексологической натасканности.

      Дефиниции понятия оказываются или невозможными, или противоречивыми. Логически бессмысленны высказывания, в которых заявляется сначала, что понятие — эта совокупность суждений, а затем — что суждение — это связь понятий.

     Если я произнес в некотором контексте слово "медведь", то заодно и вызвал радикальный смысл (смыслорадикал) этого слова, — и более, как правило, ничего не нужно. Если наша цель есть "медведь вообще" или даже некий "медведь вообще" в зауженном смысле, то мы столкнемся с лингвистическими, прагматическими, структурными, хроносными несуразностями. Есть медведь бурый, белый, очковый, ......, n-й, (n+1)-й……, ископаемый, есть медведь-игрушка и изображение медведя, есть фигуральности энтомологические, технические, прозвища, фамилии, топонимы... С другой стороны, можно задать вопрос: "Является ли мертвый медведь медведем?" или "Медведь ли эмбрион медведя?" Мы имеем парадокс качественности, согласно которому, медведь, как и Сократ, не мог родиться и не мог умереть: умирает или живое, или мертвое, но живое, когда живет, не умирает, а мертвое не может еще раз умереть.

 

      Вследствие иллюзий восприятия и воспоминания, я могу выдумать и объективировать с помощью смысловых отсылок и "безденотативных" медведей, какие не предстанут в качестве представителей вида и рода, например, "зеленого медведя"; я могу не знать, что сумчатый медведь не относится к семейству медвежьих. Что следует полагать? Наличие понятий в себе? Понятий вне конкретного субъекта? Иногда заходит речь и о понятиях за пределами социума, ввиду очевидного наличия ложных взглядов и представлений, не исчезающих на протяжении эпох.

 

     Попытка выявить смысл понятия приводит не только к парадоксам качественности и парадоксам изменения качественности, но и к иным: неизбежно всплывает психофизиологический вопрос-парадокс и вопрос о вещи в себе: существует ли медведь сам по себе или только в представлениях и ощущениях; возникает проблема составленности или несоставленности объекта из элементарных частиц. Обычная ситуация оказывается невероятно усложненной, обремененной тотальными мировоззренческими вопросами, относительно простой случай требует лавирования в массе ярлыков и "измов".

      Можно обойтись и без длиннот наглядности, указать на то, что в психической реальности мы имеем дело со смыслообразами, смыслознаками, интенциями. Идеального в психической реальности — а это единственная субъективная реальность — нет.

      Чистый смысл есть интуитивная проницаемость. Сосредоточившись мимолетно на какой-либо данности, можно интенционально-сгущенно вместить в еле заметном всплеске смысла все ее сигнально-рациональные связи. Смысл может не потребовать для себя дополнительных образов при сосредоточении на одном образе; тем более он не потребует идей и понятий — псевдочасовых мыслительного. Сказав это, мы, тем не менее, не должны преувеличивать объем рабочего смысла — смысл уподобляется знаку, выступает в виде смыслознака, корректируется засубъективным пейсмекером, в котором и заключается все нечленимое и скрытое богатство рациональности. 

     Во всплеске смысла часто содержится решение задачи без какого-либо обращения к образным, знаковым разворачиваниям и ссылкам на идеи. Если обращение к разворачиваниям необходимо, то подобная необходимость обычно свидетельствует о непроясненности исходного смыслового импульса и указывает на пути поиска через серии других смысловых импульсов.

 

      Мышление замыкается в себе, отталкивается от неточностей психики и тем самым создает цепи про­тиворечий. Если мыслительная блокада возможных вариантов направленности достаточно велика, происходит образование ссылок на идею. Идеи оказываются проекцией реальных смысловых ссылок на небытие. Ввиду неизбежной противоречивости ссылок и хронального их расположения, не исключено образование нетривиальных, многоэтажных и саморазрушающихся идей. При этом логическое саморазрушение идеи не обязательно принимают во внимание. В качестве идей соответственно могут существовать не только фотосредно непредставимые и квазисредно несуществующие объекты математики, но и четырехугольный треугольник, шестизначное однозначное число, соединяющая две точки кривая линия, являющаяся более короткой, чем проходящий через эти две линии отрезок прямой.

      Понятие есть не только одна из таких идей, но и идея весьма нечетко заданная, сводящаяся не к ссылкам на сознание, но — к идеальным представлениям традиций, интерсубъективной и субъективной стихийности. Если понятие о понятии в той или иной степени закрепилось исторически, то это не означает его полной приемлемости для большинства человеческих сфер. С другой стороны, понятие о понятии конвенциально неопределено, в него пытаются вкладывать различный "смысл". Понятия отождествляются то с дефинициями, то с представлениями или общими представлениями, то с абсурдно-бес­ко­неч­ным пониманием-приближением, то с отражени­ем "сущности" явлений в феноменах, то с мыслью непсихической или психической, то с определенного рода суждением, то с обобщением, то с идеалистическим перечнем, не имеющим начала и конца, то с частью мировоззрения...

      Любое абстрактное идеальное существование фак­­­тически означает несуществование. Отождествление понятий с тем или иным реальным психическим (сознательным в нашем смысле) всегда спорно, так как интенциональность феноменов всегда конкретна для каждого отдельного наличия.

     Априорная эгофункциональность психики переносит цементирующий момент, связывающий разнородные сознания-ощущения в целостное сознание, и на то, что сознанием не является, — на поглощенное прагматическое (метапрагматическое), с одной стороны, и — на фантомы последнего в небытии, с другой стороны.

      Мы отказываемся считать категории понятиями, несмотря на то, что многие общепринятые категории — такие же фикции, как и понятия.

     Сам термин "категория" малоудачен в том плане, что он имеет смежные и ассоциативные значения вербально-классификаторского и родового. "Категория" — это неявляемое в чистом виде сущностное, если речь идет о реально значимой категории. Обычная субъективная форма представленности категории может быть достаточно случайной или систематически неполной, но при любом варианте может приобретать характер психического доказательства. Как нечто оформленное выглядят только знаки, символы и направленности. Наибольшее логическое значение здесь имеет направленность.

     Среди всех реальнозначимых категорий можно выделить такие, какие не являются частным в более общем. Монокатегорией является, например, категория "красота" (прекрасное). Она резко выделяется из тех категорий, какие нередко ставятся с ней в один ряд. Ее выделенность — как в особом экзистенциональном значении, так и в отсутствии разложимости. Комическое разлагается на составляющие, трагическое также разлагается и т. д. Красота в большей степени проступает не через центральное смысловое, но через реактивное. Через смысловое проступает другая монокатегория: сознание.

     Абстрактность монокатегорий более чем сомнительна: они абстрактны вербально, но конкретны реально. С монокатегориями часто связаны те или иные безотчетные религиозности (проторелигиозности). Есть глубочайшая, но нефиксируемая разница между выражением "дерево вообще" и выражением "красота вообще".[18] Ясно, что денотат первого выражения есть фикция. От пересечения всех возможных представлений о деревьях ничего не остается, ибо представления оказываются саморазмытыми, переведенными в небытие или абстрактное указание на направление в никуда. То же, что остается от логического пересечения всего прекрасного — более чем колоссально. Это бесструктурная, бестелесная красота, сверхинтенсивная, но не ее отблеск, разлитый в человеческой видимости. Реальные предельные реактивные и предельные смысловые ощущения — только подступы к подобным "абстракциям". Чтобы горгона Медуза не испепелила, вступать во взаимоотношения с ней можно, лишь разглядывая ее отражение на щите, а этот щит и есть пленка человеческого сознания.

     Категория "информация", попав в парадокс саморефлексивности, уничтожается, но монокатегории ха­рак­теризуются тем, что и в своем дополненном и продолженном виде сохраняются, оказываются антиинформационной нечеловеческой значимостью.

 

*   *   *

     Реальное человеческое мышление носит поверхностный характер и не имеет никаких субъективных механизмов, возникая как нечто наглядное в виде импульсов из поглощенности. Поверхностность человеческого мышления заслоняется вербализацией, и эта маскировка вносит многочисленные искажения в общие представления о мышлении вообще — собственно чистое мышление подобно сновиденийно-интенционному мышлению. Далее отделенное не только от слов, но и от образов (ин­тен­ци­он­ная концентрация), мышление ока­зы­вает­ся почти неуловимым, не теряя, тем не менее, своей значимости и актуальности — другой вопрос в том, что это освобожденное мышление весьма редко фиксируется в последующих за настоящим здесь-теперь и всегда связывается с изменением базового состояния, мнестическими смещениями.

      Сознательные апелляции к досубъективносознательной поглощенности для самого сознания не играют решающей роли. Эти апелляции стихийно заменяются обращенностью к проекциям на небытие: идеальностям различной степени представимости и непредставимости, в том числе средам и объектам рассудка и разума, то есть несуществующим положенностям несуществующего. Эти среды оказываются своего рода продолжениями квазисреды, ИФФС и сознания в целом.

 

 

 

 

 

 

 

 

2.2.3 ВОЛЕВЫЕ ОЩУЩЕНИЯ

 

     Собственно волевые ощущения реактивно бесц­ветны. В своем чистом виде они не имеют никакой формы и структуры — по крайней мере, внутренней формы и структуры. Отсутствие формы снимает какую-либо характеризуемую их осмысленность, а отсутствие структуры снимает их внутреннюю рациональность.

      От других интегративных ощущений волевые ощу­щения отличаются нетривиальным отношением к про­тяженности и реальности, а именно: они коррелируют с изменением и размыванием реальности. Несмотря на свою непостоянную уловимость, эти ощущения окутывают собой все сознание и связываются с самой его наличностью.

 

      Тенденция волевого представлять собой границу сознания превышает такую же тенденцию ментальной логики, а потому волевое вырисовывается в субъективном как феномен более первичный, чем чувство, смысл и нейтральное тривиальное ощущение. Небольшое усиление крайних состояний сознания уже означало бы, что волевые ощущения не только бессмысленны и бесчувственны, но и алогичны, не только алогичны (дологичны), но и бессознательны (досознательны). Прямым путем фиксировать подобные особенности волевого невозможно из-за отключения смыслового и мнестического. Если переход к сверхреактивностям означает первую ступень отключения, то переход к крайнему волевому (волевому в чистом виде) — вторую. Подразумевается, что первая ступень связана со снятием рационального, а вторая со снятием логического и смыслового. Косвенное фиксирование особенностей волевого, фик­сирование задним числом может рассматриваться только как предварительное.

      Вторая трудность в рассмотрении волевого заключа­ется в необходимости отмежевания от гомункулусирова­ния реального волевого. Спасение здесь не только в диа­лектике временных рядов и диалектике самого вложения сознания в сознание, но и в достаточной прозрачности об­щей природы того, что проходит через сигнально-рацио­нальный центр сознания и через периферию сознания.

      Качественно-интенсивностная классификация во­­­ле­­­вых ощущений имеет сходство с классификацией смыслов и реактивностей только при рассмотрении феноменов, связанных с кажимостями субъективной автономии.

 

 

 

КЛАССИФИКАЦИЯ ВОЛЕВЫХ ОЩУЩЕНИЙ

 

     1. Ощущения волевых сред тотальных волевых координат.

     2. Безапелляционно переживаемое частное  волевое (касается изменений в дифференцированных ощущениях).

     3. Диффузное парареактивное волевое.

     4. Экспозиционное волевое.

     5. Домотивное волевое.

     6. Мотивационное волевое.

     7. Частное суперволевое.

     8. Общее суперволевое.

     9. Тонкое волевое.

    10. Тонкое волевое неспецифическое.

    11. Предельное волевое.

    12. Сверхволевое.

 

 

 

 

 

      1. Ощущения волевых сред — это базовые и наложенные волевые состояния.

      Базовые состояния: бодрствование, небодрствование, инободрствование.

      Состояния, наложенные на базовые: дремота, гип­но­­тические фазы сна, вялость, оживление, напряжен­ность, скованность, абулия и т. п. Здесь указаны наложенные состояния только для обычного базового состояния бодрствования. Граница между небодр­ствованием и инободрствованием условна.

     2. Можно видеть три вида безапелляционного част­ного волевого:

     а) внешнее от порхания бабочки и тиканья часов до движения товарного поезда и раската грома (подразумевается именно волевая компонента изменения субъективной реальности);

      б) соматическая непроизвольность от моргания до деяния в состоянии "аффекта";

      в) пограничное волевое: от легкого давления и поглаживания до удара током и физического насилия.

     В перечисленном мы обращаем внимание не на прочие категории ощущений, а на лишенные квазипроизвольности волевые импульсы, как первичные, так и индуцируемые первичными синтонные или негативные.

      3. Парареактивное волевое. Эти волевые ощущения непосредственно связаны с реактивными ощущениями, словесно и двигательно неоформленными сиюминутными побуждениями, влечениями. Парареактивное волевое как бы создает дополнительное реактивное погружение. Возможно неспецифическое ИФФС-оформление парареактивного волевого.

     4. Экспозиционное волевое. Ощущения несколько сходные с предыдущими, связанные со спокойным рассматриванием предметов, изображений, интерьера, ландшафтов.

      5. Домотивное волевое (импульсивное, стереотип­­­ное). Здесь имеются в виду импульсы, коррелирующие не только с выполнением привычных действий в утилитарном смысле, но и импульсы, связанные, например, со случайными, навязчивыми действиями (игра с цепочкой, болтание ногой, постукивание предметом о предмет и т. п.).

      6. Мотивационное волевое (запускающее, поддерживающее, прекращающее, преодолевающее, пере­ключающее и т. п.). Связано с выбором направленностей активности, перераспределением направленностей.

      Мотивационное, независимо от степени своей ущербности, обязательно проходит через центральную умственную зону. Верблизация смыслов и намерений внутренней речью необязательна. Здесь более важно осознание не только результата, но и начала действия, связность волевых импульсов со смысловыми импульсами. Знаковая выраженность последних не играет особой роли. Мотивационное волевое в сумме с импульсивным и стереотипным волевым составляет рабочее волевое суммацион­но-практи­чес­кой активности.

      7. Частное суперволевое. Характеризуется приматом конкретного действия над последствиями и какими-либо данностями. При этом уничтожаются все иные интересы и жизненно важное. Характерны девизы: "Умрем, но не сдадимся!", "Вперед под танки!", "С нами крестная сила!", "Будь что будет!", "Только через мой труп!" и тому подобные.

      8. Общее суперволевое. Далеко не всегда фиксируется мышлением достаточно четко. Чаще имеет место тоническое фиксирование. Формально интенсивность воления выглядит здесь как степень упомненности, в виде априорной или апостериорной оттиснутости в границе сознания.

      Речь идет не о мотивах, а о сверхмотивах, образующих относительный смысл жизни. Общее суперволевое предрассудочно и распространяется на все проявления индивидуальной деятельности. Оно не может сводиться к поставленным целям или к приказам поступать так, а не иначе. Имеет значение не волевая формула, а ее соответствие действительному.

      9. Тонкое волевое. Связано с деятельностью, требующей обуздания обычно-органических волевых импульсов и отрицательных эмоций, стадных порывов. На второй план отступают страх, боязнь крамолы, богохульства, житейское нежелание мыслить до конца и без смысловых прыжков.

      В сфере интеллектуальной тонкое волевое поддерживает мышление, выходящее за грань обыденного здравого смысла; в прагматических сферах оно имеет отношение к тому, что называют словами "мошенничество", "интрига", "политиканство", "заговор" и т. п. — ко всему тому, что связано с крайней опасностью, но требует самообладания и строго диф­ференцированных и продуманных действий.

     10. Тонкое неспецифическое волевое (мистическое волевое). Соответствует аналогичным сосредоточенностям реактивного и смыслового.

     11. Предельное волевое. Экзотическое ощущение внезапной свободы, внезапного неожиданного раскрепощения, краткая иллюзия того, что все возможно.

     12. Сверхволевое. Феномен недостаточно ясный по своим внутренним проявлениям. Чаще всего имеет прямое отношение к коллективным психозам, панике, религиозному умопомрачению (непросветлению[19]). Имеет место аннулирование всех бывших ранее со­средоточенностей, создание новых многообразных доминант.

 

*   *   *

     Сама представленность волевых ощущений дается в зависимости от затрагивания центрального сознания; в более общем случае волевые ощущения коррелируют с деформацией и изменением всего сознания; волевое переходит в малоуловимое, а затем вообще перестает быть ощущением, то есть вымывается из субъективного.

      Если над зоной ума витает фикция разума, то "зоне" воли соответствуют фикции, условно именуемые "силой воли", заповедями, обетами, судьбой и т. п. Установление несуществующих точек опоры здесь коррелирует с поглощенно-психейными точками опоры. Значение всякого рода волевых фетишей — в самовнушении, кажимости возможности управления незримым (что именно чем здесь управляет — весьма спорно), но главное в том, что фикционные разграничения и сосредоточения оказываются иногда прагматически действенными, а, следовательно, не