Александр Акулов

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ПРОСТОЕ  И  СЛОЖНОЕ

 

 

 

 

                      Редакция сверена 25. 11. 2020

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

СОДЕРЖАНИЕ

 

     1. ФИЛОСОФИЯ И РЯДОМ С НЕЙ

 

 

Сильные и слабые места книги Брикмона и Сокала "Интеллектуальные уловки"

 

Утешение

 

Опять эта онтология

 

Материя как порочное и бессмысленное понятие

 

Рассуждение о методе и голых королях

 

Когда умрет недофи?

 

Границы метафизической онтологии

 

Фюсис

 

Психикос

 

Проблема близкого далекого

 

Границы феноменов

 

Почему мне не подходят планета Земля и земная цивилизация?

 

Человек как расходный материал

 

Добрё и злё

 

Квазиконцепции

                          

О неправильном термине "осознаваемые сновидения" и некоторое дополнительное наблюдение

 

 

         2. ЛИТЕРАТУРА, КУЛЬТУРА

 

Попытка мощи и прицеливания

 

Заметки за полями

 

Александр Грин

 

Привет органике (о творчестве Айги)

 

Зощенко

 

Путь Бро

 

Еще раз о поэзии

 

Старпроза

 

Сепульки

 

Фигура в скобках

 

Символисты

 

Причина падения символизма

 

Верлибр не освобождает

 

Эстетическое кредо

 

А был ли модернизм?

 

О Дмитрии Быкове и не только

 

Это не круг чтения, но…

 

Мир бабы и бабский мир

 

Петербургская нота

 

Парадоксы разверток

 

Софэзия

 

Стругацкие

 

Герой нашего времени

 

Концерт Китаро в Петербурге

 

Мятник, или Поэма в дразах и стразах

 

Ответ на три текста

 

Кунштюки с инопланетянами

 

Не Котик

 

Положение в культуре

 

Министерство культуры

 

Радио "Свобода" и прочие станции

 

Причина падения СССР

 

 

3. НАШИ СРЕДСТВА

 

2-1. Фуга о компьютере

(обновляемая версия)

 

2-2.Техника, и не только китайская

(обновляемая версия)

 

 

 

1. ФИЛОСОФИЯ И РЯДОМ С НЕЙ

 

 

СИЛЬНЫЕ И СЛАБЫЕ МЕСТА

КНИГИ БРИКМОНА И СОКАЛА

"ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЕ УЛОВКИ"

 

(Философский аспект)

 

 

     Жан Брикмон и Ален Сокал взяли на себя труд выявить интеллектуальную ничтожность творений пост­­модернистов-пост­струк­ту­ра­лис­тов начиная с Лакана и кончая Гваттари.

 

     Что бросается в глаза сразу? Нет сомнения, что умствования идеологов постмодернизма — лженаука. В лучшем случае — это отдельные квазиконцепции. Квазиконцепции похожи на рабочие гипотезы, они важны в быту, без них никуда не двинуться. Они временны и локальны, оказываются своего рода смазкой, случайной заготовкой. Нужны ли квазиконцепции постмодернистов? Скорее всего, нет. Однако эти квазиконцепции вплетаются в различную синтаксическую заумь и для кого-то приобретают впол­не благопристойный вид. Весьма часто постмодернисты прикрывают свои рассуждения физико-мате­ма­тической терминологией. При этом они одновременно показывают незнание физики и математики, до­­пускают массу ошибок.

 

     Различными способами доказывая несостоятельность утверждений главных теоретиков постмодернизма, Брикмон и Сокал (будем называть их в дальнейшем словом "критики") в то же время отрицают любую методологическую ценность солипсизма, а часто весьма близки к наивному реализму, свойственному самим постмодернистам.

 

     Релятивизм постмодернизма по отношению к на­уке? Конечно, фундаментальная конвенциональная на­ука заслуживает всяческого поощрения и в частности максимального финансирования. Однако нужно заметить: существующие науки имеют некото­рые ре­гу­лярно повторяющиеся логические лакуны и первично основаны на способах данности обыденного мира, который, мягко говоря, почти иллюзорен. Постмодернисты (точнее, их временные попутчики и предтечи) словно бы почуяли, куда именно нужно бить.

 

     Критика высказываний Лакана? Здесь нет ничего затруднительного, поскольку весьма шатка база любого психоанализа. Психоаналитики выдумывают за­ве­домо несуществующие структуры и используют их для своих гаданий и угадываний. Иногда что-то получается. Всякий раз важна персона самого психоана­литика, его чисто биологические способности к эмпатии и внушению. Путь открыт. Но у нас речь идет о теории, а лакановское жонглирование математическими терминами и в самом деле чрезвычайно смешно.

 

     Юлия Кристева. Ее ранние тексты критики относят к "самым худшим примерам структуралистской распущенности". Действительно, в ее высказываниях чрезмерно много избыточного обращения к математике, а полезных результатов такого обращения собственно и нет. Ее много раз подлавливают на некорректном использовании математических терминов, на­пример на слове "континуум". Она связывает его с вполне перечисляемыми объектами. Счетные множества перепутаны с несчетными, дискретность — с непрерывностью. У нее раздражают типичные для постструктуралистов словосочетания: "послание кни­ги", "послание литературы". Если о послании книги в каких-то единичных случаях и может идти речь, то о послании литературы вряд ли. Конечно, в обычном, а не в сектантском смысле.

 

      Критики останавливаются на некоторых основополагающих вопросах философии.

     Утверждение "вне меня существует дерево или дом", прокламируемое критиками, слишком самонадеянно для абсолютной философии, то есть центральных неприкладных областей гносеологии. Во-первых, словосочетание "вне меня" слишком обыденно и неточно, во–вторых, и слово "меня" совершенно никуда не годится в философском смысле, в-треть­их, мир за рамками субъекта нельзя рассматривать подобным обыденным моделям. За рамками субъ­екта — потусторонность. Говоря о ней, следует забыть обо всех тривиальных развертках. Даже "теории иероглифов" здесь слабы и совсем не о том.

      Мы целиком в лапах практики, она толкает нас к приписыванию значений. Можно говорить о практической применимости теории, но практическая применимость ничего не говорит о верности. Практика ограниченна даже для целей приспособления. Между земной наукой и собственно философией (центральным звеном философии) лежит пропасть. Даже чисто физически в некоторые очень короткие промежут­ки времени никаких домов и деревьев быть не может. А если их нет в короткие или чрезмерно длительные промежутки времени — у нас в наличии парадоксы! Всеобщую размазню называют домами и деревьями. А сам-то человек в какие промежутки времени есть?

     Строго говоря, субъективное сознание имперсонально, безлично. Чувство "я" в нем теплится, но оно не гомункулус. Чувство "я" так же не отождествляется с самим сознанием. Сознание неполноценно по своему статусу, не является чем-то самообъясненным. Где уж тут быть клавесину, "который играет сам по себе". Зрение возникает и поддерживается благодаря посохам — осязанию и сходным с ним восприятиям. Убрав посохи, мы получим весьма интересный мир. О каком сходстве "внешнего мира" и "внутреннего" можно говорить, опираясь только на звуки, запахи и вкус? А ведь в них — дальняя нацеленность! Запах и звук ближе к вещи в себе, чем привычная геометрия. Нужно только задуматься. Что такое музыка? Откуда она взялась на самом деле, а не исторически? Человек погряз в догмах зрительно-ося­за­тель­ных раскладок, разверток по времени и про­странству — и всевозможных видов памяти. Мы видим перед собой собственную память, а до нее и прежде всего встроенную конституционную память рода и прарода — почти то что, Кант считал априорным. Но это — мелкая ветка ветки чего-то глубинного. Однако и термин "память" весьма нехорош. Мы только пред­полагаем наличие памяти, но не знаем, что она есть. 

 

     Скептицизм неопровержим, в нем и заключена суть кардинальной философии. В противном случае философия вообще не нужна. Мы имели бы только некоторый прихвостень науки. Судите сами, ведь су­мас­шедшими когда-то объявляли считающих, что зем­ля шарообразна, что она вертится вокруг солнца. А ныне уважаемые критики вдруг обращаются к мнению крестьянина по поводу наличия дерева и дома.     

      Энтузиазм критиков, вызванный предсказанием маг­нитного момента электрона наивен. Речь идет о  предсказании в среде вспомогательных понятий. Кто эти строительные леса заказывал, тот по ним и карабкается в нужную точку. Направляющие этих лесов сооружены задолго до человека и человечества. Восприятие — всего лишь восприятие. Высказывание критиков "передо мной стоит стакан" онтологически глупо. Даже в самой грубой картине мира все соткано памятью, временем, движением. Стакана просто не может быть. Стакан — всего лишь обыденность, сигнальное упрощение. Сам человеческий масштаб и ракурс — заведомая ограниченность. 

       Человек существует в измерении, связанном с воспоминаниями. Представьте, что памяти нет. Это его развертка событий. Представьте, что реально все происходит иначе. Имеем одну размытость.

        Логично считать, что человек воспринимает мир сообразно взаимодействию с ним. То, с чем он не взаимодействует, то он и не воспринимает. А мир невзаимодействия-невосприятия вполне может быть главным и существенным. Человек-функция, человек-производная воспринимает-взаи­модей­ству­ет толь­ко с ничтожной частью сходных с ним функций-производных, а не с подавляющим их числом и уж никак — с примативным бытием в себе. Тень тени воспринимает и взаимодействует с некими соизмеримыми с ним тенями теней. Самой иллюзии важнее всего близкие ей иллюзии, какого рода вторичностями или извращениями они ни были бы. Ведь иллюзия, фикция подменяет собой то, что именуют словом "материя" и таковой фактически является. Большая часть мира невидима. Даже наука ныне стала приближаться к подобным прописным истинам. На­ше существование "здесь" можно рассматривать и как изгнание и как случайную кражу бисера, а точнее некоторых его отсветов. Что украли — с тем остались, оказались в ссылке.     

 

    "...на протяжении четырех последних столетий на­блю­дается накопление и рост знания". Это ни о чем не говорит. Рост знаний может идти только в одной какой-то плоскости, однобоко, в соответствии с неким однобоким присутствием человека в мире, ог­ра­ниченностью его восприятия и "действия".

 

      Рассматривать здесь аргументы за и против теорий Поппера, Куайна, Фейерабенда, куновской теории смены парадигм в науке мы не будем. Вопросов социологии науки не касаемся. Скажем, жутко интересный вопрос о влиянии маскулинности или фемин­ности на законы Ньютона оставим втуне. Желающие могут сами ознакомится с творениями Люси Иригарей, посмеяться, поаплодировать кому что.

 

     Лиотар совершает поистине Колумбовы открытия. Критики поясняют, как он это делает, сравнивая плотность... одной молекулы с плотностью вещества. Лихая диалектика в итоге!

     

     Вполне можно обойтись без сличения метафор "линейное" и "нелинейное" мышление с линейными и нелинейными функциями. Ничего продуктивного такие сравнения априори не дадут. Мало ли где еще может использоваться слово "линейный"! Линейное отделение полиции, например.

 

    Хаос... Вообще-то не философия заимствовала это понятие у математики, а наоборот математика — у философии и мифологии. Теория хаоса? Пусть остается специальным понятием. Художественная литература и кино могут играть с ним сколько хотят. А ведь по сути творения постструктуралистов-тео­ре­ти­ков имеют больше отношения к развлекательному чти­ву для немногих, чем к философской мысли.  

 

    Рассуждения Ж. Бодрийара о войне в Персидском заливе действительно напоминают собой чеховское "Пись­мо к ученому соседу". В остальном текст Бодрийара — чистейшая журналистика. Однако журналистика абстрактная, наполненная массой избыточных понятий, превращающих текст в толчение воды в ступе. Он говорит о прямой Прогресса и Демократии, линейном пространстве Просвещения. Про­чие рассуждения Бодрийара расцениваются критика­ми как еще более бессмысленные.

 

      Делез и Гваттари. Вначале авторы приводят мне­ние Фуко о величайшем значении творчества Деле­за. Затем начинает разбор использованной Делезом терминологии. По мнению критиков, Делез и Гваттари выставляют напоказ обширную, но весьма поверхност­ную эрудицию. В наборе  бессмысленных фраз изредка присутствуют относительно осмысленные замечания. Среди последних много банальных.

     "Кожа располагает чистой поверхностной потенци­­альной жизненной энергией..." Это образец творчества Делеза.

   

      Поль Вирилио. Его тексты названы псевдонаучной вербалистикой, но при том в его фразах /считают Брикмон и Сокал/ немного больше смысла, чем у Делеза и Гваттари.

 

     Критики объявляют нелепостями попытки применения главной теоремы Геделя к биологии и социологии.

         

      Статья Сокала — одна из причин написания книги. Никто не отнимает у статьи Сокала права быть пародией. Такой она и является, но самое смешное в ней, конечно, редкие моменты... самопародирования. Наличие таких моментов рано или поздно подтвердят даже экспериментально. Объективизм скрытой в ней критики зашкаливает. Потому нечто выдаваемое за дурачество иногда оказывается, либо окажется прав­дой. А цитаты из Бора и Гейзенберга уже сейчас не смотрятся абсурдными.

 

      Стараниями Брикмона и Сокала постмодернисты повержены в пух и прах. Не удалось ущучить только Деррида. Как же так? Большое упущение. Для кропотливого анализа текстов этого автора надо было приглашать филологов. Можно было бы задаться вопросом и о степени ценности его сочинений. Некоторые из его текстов — чистое литературоведение. Другие — весьма сомнительны. Допускаемые им защемления смыслов иногда простительны для поэта, но — никогда для исследователя. Нельзя критически не относиться к его словосочетаниям, типа "центр струк­туры". Нет у нее никакого центра! Если он говорит о читаемом письме, то и надо говорить именно о письме. Тогда не будет никакой ложной диалектики. Деррида берет за исходное различные неочевидности структуралистов, а затем, естественно, находит в них противоречия. У нас новое средневековье: искусствен­ное порождение универсалий и трансценденталий. 

 

      Гуманитарные науки — слабое место критики, поскольку в основном разоблачаются только манипуляции с терминологией точных наук. Чисто гуманитарное фокусничество и откровенное мошенничество оказывается вне рассмотрения. А камлание постструктуралистов прелюбопытно! Их область скром­но и уважительно именуют псевдонаукой, но она давным-давно — лженаука. Существуют журналы, книги, кафедры и факультеты, идет оборот ог­ром­ных финансовых  средств.

 

 

       

 

 

 

 

 

 

 

 

 

УТЕШЕНИЕ

 

 

    Утешение философией возможно, но оно слабовато.

     Утешение наукой куда сильнее и доступнее. По науке всё рухнет. Забудут все имена и все достижения. Забудется факт существования человечества.

     Наука дает технику. А эта утешалка еще сильнее. Она может быть здесь и теперь.

 

     Однако не надо забывать: утешение наукой есть утешение плохой философией. Конкретная область конкретной науки остается в себе, а мировоззренческий синтез — отсебятина индивида. Не самая лучшая.

   

    Еще сильнее утешение искусством. Рано или поздно последнее займет место религии. Искусство не только открывает глаза и выпрямляет кривой духовный настрой. Оно загружает. Многие поэты, писатели, обыватели начинают в любом возрасте сами заниматься графикой или живописью. Сюда каждая клетка, каждый внутренний квант могут дать свой призвук.

   

     И все-таки всякая загруженность, в том числе от дедушки Фрейда, весьма подозрительна. Истинное утешение мимолетно. Оно одновременно пробуждает и усыпляет. А рабство и поденщина — из другой оперы. Как и свобода. Очень ли хороша загруженность свободой?

 

    И главное. А для чего потребно утешение? Вас волки съели? Кого-то или что-то отъели? Или у вас отобрали конфетку? Проблема в Прокрусте или в хрусте?

 

    А если почти и вроде всё как-то не так? А как всё надо? Конечно, до пресвятого уничтожения. Этого никто не ведает, таких программ мозгам не предусмотрено, и мы вновь возвращаемся к философии.

 

 

 

 

 

 

 

 

      ОПЯТЬ ЭТА ОНТОЛОГИЯ

 

     В. Е. Никитину

    

       На первый взгляд можно согласиться с утверждением, что сторонники принципиально различных онтологий ведут себя в спорах как представители различных религий. Сравнение довольно красочно. Его можно уточнить: сторонники разных религий обыч­но разделены либо в пространстве, либо во времени, по разным причинам избегают друг друга; зато представители разных политических партий, наоборот, могут встретиться в одном парламенте или в СМИ и даже публично вести полемику, практически не понимая друг друга в исходных пунктах и основаниях политических доктрин.

   

       Но всё это внешние признаки. Недопонимание меж­ду "онтологами" простирается гораздо глубже. Ино­гда это – чуть не кора и подкорка мозга, а фактически  – зацикливание на разных планах сознания.

 

      А вот с равноправием разных точек зрения на тип онтологии могут согласиться только текстологи или постструктуралисты. В данном случае исчезает прин­ципиальная разница, поскольку суррогатом бытия выступает либо сам текст, либо нечто к нему близкое.

 

      Если мы полностью согласимся с обыденным или все равно – с научным взглядом на вещи (наука – это как бы уточненная обыденность), то, будучи последовательны, мы обязаны отвергнуть и уничтожить всякую философию как ненужную болтовню. Но беда в том, что наука существует толь­ко на острие практических потребностей. Она — продолжение рук и ног, восприятия. Мировоззренческая ценность науки весьма условна. Простого расширения границ восприятия для мировоззрения маловато.

      Как мировоззренческий идол естественные нау­ки оказались отринуты еще до своего рождения – во времена Парменида и Зенона Элейского. Потреб­ность в философии возникает по причине мировоззренческой не­достаточности науки, более того – из-за ее слабости и многочисленных прегрешений против логики, из-за наличия парадоксов и порочных кругов. Нельзя абсолютизировать временные допущения и заведомые условности. А  условности, вспомогательные построения и понятия – ткань науки. 

 

 

     Поскольку наука теоретически все-таки сильнее религии и экзистенциализма, теологический и экзистенциальный взгляд на онтологию отвергаются почти автоматом...

      И все же существует одно "но", одна странность. Так называемая "правильная" наука и не должна содержать онтологических положений, не должна иметь в себе философии. Эксперимент – формулы, эксперимент – формулы или аналог последних. "Хорошая" наука  отвергает собственную онтологию, не имеет никаких трансцендентных объектов и трансцензуса. В то время как многие продвинутые религии такой объект имеют и даже иногда "трансцензус" в виде некоего мистического постижения. (О подобном "трансцензусе" можно говорить и при расширительно понимаемой концентрированной экзистенциальной интенции.) Одна­­ко все это слишком далеко от логики, а логика, пусть не как формальная дисциплина, но как до конца не проясненное и до конца не "онаученное" безоговорочное орудие знания, оказывается необходимой для любого мировоззренческого, в том числе онтологического построения.

     Мы приходим к лингвистической тавтологии; "На­чало онтологии – логика". Наука и религия  здесь отвергаются на основании их неполной логичности.   

 

    С другой стороны, в первую очередь областью применения онтологии должно считаться трансцендентное, потустороннее. (Ввиду неполноты, не­пол­но­цен­нос­ти, несамообоснованности, иллюзорности всякого здесь-теперь бытия.) Если мы подпишемся под каким-либо логическим трансцензусом, то окажемся в мире без пространства, времени и природы. В этом смысле природа не может относиться к онтологии уже потому, что она – логически противоречивое фиктивное продолжение обыденного человеческого восприятия и всего только. Интерфейс не обязан ничего сообщать своим наличием.

     Наиболее чистый чувственный, нерациональный трансцензус обеспечивают не религия и экзистенциализм, но состояния (например озарение, вдохновение), какие может предоставить искусство, делающее акцент на дальних планах сознания. Однако эти состояния не дают онтологий, но только некий пик, всплеск… А ведь мир без пространства, времени и природы, скорее всего, и есть тот самый сингулярный пик, всплеск. Логическое и чувст­венное сходятся в одной точке, а следовательно, сходятся трансцензусы, исходящие из противоположных установок.

 

     С формулировкой "онтологические основания он­тологии" нельзя согласиться по причине ее непродуктивности; она отсылает нас фактически не к учению о бытии, но к тому, что за гранью сознания; а спасительному термину "установка" нелепо приписывать суб­страт.

       Выражение "глубинные ментальные структуры" я бы заменил термином "метаментальное", ибо сознание проглядно по определению. Полностью приемлемой дефиниции сознания, конечно, нет, но отграничения от других дефиниций подразумевают извнутреннюю прозрачность ментального, то есть именно  ментального без излишних смешений его с мнестическим. Но сознание прозрачно только в своей фактической данности, но не в качестве самообъясненности, происхождения и подложки. Оно не проницает само себя полностью. Предрассудки, установки, стереотипы, инстинкты – вне субъективного сознания. Было бы антропоморфизмом искать за сознанием каких-то дифференциаций, гомеоморфных "выбору мировоззрения", но здесь достаточно и простого указания, отсылки. Но установка сознания, увы, неонтологична. Какое здесь "учение о бытии"! Для субъекта – там мрак кромешный, "черный ящик". Нельзя поступать подобно психологам и жить гносеологическими метафорами.

   

*      *

 

      Философские установки как раз и не должны "укореняться в практической деятельности", в противном случае вываливание из пределов философии обеспечено. Весь смысл философии – в ревизии всего. А в процессе переоценок онтология, сколь она ни важна, на втором месте после гносеологии.  Соответственно речь гораздо больше может идти о гносеологических, а не об онтологических основаниях онтологии. Если и можно отождествить гносеологию с онтологией или ее частью, то в качестве оксюморона или обычной игры в термины. И зачем бы такое отождествление нам понадобилось? Кому-то хочется сделать онтологичным не трансцендентное, но трансцендентальное…

       Возникают вопросы о бытии и бытии иллюзии, о прочном и непрочном бытии. Практически весь человеческий мир – иллюзорное муляжное бытие, интерфейс, найти в нем щелку довольно затруднительно, хотя возможно.

   

      Требование равноправия различных онтологий можно объяснить только с позиции необходимости выживания философов. Жизненное пространство расширяется! Учи, как хочешь учить, и никто слова не скажет. Мы теряем возможность выплеснуть с водой, но получаем полную гарантию затопить водой и избавиться в конце концов от философии, будь она неладна.

      Куда девать лишние онтологии? Для незлобивого интеллектуала книжка с чуждой ему онтологией – куда более приятное чтиво, чем бульварный роман.

 

     Прошлый раз никто не воспринял моих возражений против онтологизации природы. Но реально она мало кому нужна. Например, мы знаем и помним Гегеля из-за "Феноменологии духа" и "На­уки логики", но не из-за его философии природы.

 

      В качестве заключительной реплики всё же нужно сказать правду и объявить, что король голый. Надо полагать, онтология не сводится к одному кивку, указанию или утверждению; это нечто развернутое и даже многоступенчатое. Возьмем для рельеф­ности крайние точки зрения. Дремучему наивному реализму онтология не нужна, для него и так все ясно. Онтология фактически не нужна теологу, на первом месте – сам факт веры и высшее существо; остальное – приложения. Последовательный постструктуралист отказывается от онтологических ут­верж­дений сам. Фактический от­каз от онтологии всех прочих ими просто не осознан.

 

 

 

 

 

 

 

МАТЕРИЯ КАК ПОРОЧНОЕ

И БЕССМЫСЛЕННОЕ ПОНЯТИЕ

 

 

    И в быту, и на "научном" уровне слово "материя" подзатерлось. Как и слово "любовь". Кто-нибудь встречал слово "любовь" в философских энциклопедиях?  Аналогично подзатерлось слово "бог". На одном уровне им обозначают пустую идею, то есть небытие, на другом — куклу. А якобы единого и незримого бога в обязательном порядке заставляют воплотиться в тельца или в человека.

   

     Я исхожу из того, что термины "субстанция" и "материя" не являются тождественными.  Материя — нечто наподобие вырожденной абстракции, расширительного понимания, приложенного ко всему. Материей в философском смысле даже называют ту материю, какую используют портные, а это уже ошибка. Подумайте, можно ли показать на материю пальцем? А ведь показывают. Превращают в тельца. Договорились даже до уничижительно-псевдо­бла­го­леп­ных словосочетаний: "виды материи" и "формы существования материи".

  

     Абсурдному положению вещей способствуют такие абстракции, как пространство и время, а также пространство-время. Спрашивается, причем здесь опять математика? Пространство вырождено, чисто математично, условно и вернее было бы говорить не о пространстве-времени, а о структуре-времени, а еще лучше о структуре, поскольку структура, являясь с внешней точки  зрения частью (снимком, ус­лов­ной заторможенностью) совокупности вихрей, дви­жений заведомо включает в себя свои внутренние времена.

 

     Однако и термины "структура-время" и "структура" не слишком-то приличны. Они, как мы видим из предыдущего, объективированы, но не объективны; моментализированное восприятием субъекта не­суб­стан­­­ционально.

 

     Именно структура — фактор разрушения материи, показатель заведомой искусственности природы вещей.

 

      Изначально (и всегда) нет центра и периферии, правого и левого, прочего геометрического. Для описания протяженности и разверток протяженности требуется не 11-мерная и фрактальная геометрии, но усовершенствованная топология.

      Имеем три пункта: 1) неразвернутое, 2) энное количество способов развертки, 3) взаимодействие-нало­же­ние различных разверток друг с другом и двойным (исходно-конечным) базовым неразвернутым, всегда остающимся в себе.

 

      Итак, субстанция — это одновременно протосубстанция, но не явление, влитое или вписанное, в какие-либо формы. Вписанность в формы — относительна и предполагает наличие воспринимающего (создающего, искажающего, хотя бы попугайно запоминающего) наблюдателя. А необходимость наличия для субстанции мыслящего наблюдателя — еще вопрос. В том-то отличие субстанции как протосубстанции от её иллюзорных производных, что разделения на субъект и объект, прочих мнимостей еще нет.

 

    Субстанция, как ей и положено, бесструктурна и вневременна. А материя оказывается установленным для все­общего обозрения идеалистическим идолом.

 

    Сколь ни иллюзорно субъективное сознание — оно реально, поскольку воспринимается. Деваться некуда, мы расплачиваемся за родовое нагромождение, можно сказать, проклятие. А материя? Оказывается одним из его пошлых аспектов. Ненужным для центральных областей философии.

 

     Темная энергия, темная материя... Скажите проще: основания естественных наук ими зачеркнуты! Есть смутное подозрение, некоторое наитие: не только естественных...

 

 

 

 

 

 

      

 

 

РАССУЖДЕНИЕ О МЕТОДЕ

И ГОЛЫХ КОРОЛЯХ

 

1

 

 

     Увы, так называемая немецкая классическая философия является всего лишь раздутым разделом риторики. А современная философия? Она окончила жизнь самоубийством.

 

      Во многих странах философия вроде бы преподается в университетах, но на деле дают ее имитацию.

 

      Как надоели бесчисленные индийские гуру! Но у этих бесноватых (или почти успокоенных) иногда больше философии, чем у всех университетских профессоров вместе взятых! Речь идет о ключевых утверждениях. Конечно, всякая академическая философия проституирована. Тем не менее удивительно не слышать от кафедральных чиновников стандартных фраз наподобие: "Мира не существует", или "Мир — иллюзия". Нужно сделать уточнение: прилагательное "академическая" к постмарксистской фи­лософии и к русской философии вообще применимо довольно условно.

  

     С неакадемическим философствованием в России — еще хуже. Какой только болтовни здесь нет. В основном эту нишу занимают неудачники от естественных наук, религии и политики, любители ветеранских "красных уголков" и популярной физики без формул. Начисто отсутствуют философские термины, философская проблематика как таковая. Засилье схематизма, скоропалительных выводов, ненаучной научной фантастики, паразитирование на таинственном и загадочном.

      В виде отдельной ветви можно встретить самодеятельных эпигонов французского постструктурализма. Здесь положение — не лучше, чем в хип-хопе или рэпе. Во всяком случае, почти неотличимо.

  

 

2

 

      Всякая нормальная философия может быть связана только с солипсизмом и редкими протуберанцами из него. К этому обязывает скепсис и то стартовое сомнение во всем, без которого философия как таковая невозможна. Иначе это будет либо очередная языковая мразь, либо журналистика на псевдонаучную тему.

 

 

3

 

     Попытка выйти в надсубъективное или засубъективное неизбежно связывается с малоприятной истиной: "Восприятия, представления возможны через посредство памяти". Однако память — не феномен и отнюдь не является чем-то логически доказанным. Наличие воспоминаний в этом плане ничего не говорит, по крайней мере, философски. 

     Если нет памяти, практически нет ничего. Любая физика осыпается. Нет памяти — нет законов, нет времени и движения.

 

 

4

 

     Ставим вопрос иначе: "Чем заменить память? Воз­мож­на ли топология сознания, при которой память превращается в пустую кажимость?"

 

     Возникает параллельный вопрос: "Чем заменяется время, если времени нет?"

 

    Вовлекаются в рассмотрение воспоминания о на­стоящем, различия и структура субъективного интерфейса.

 

     Имеем нерасшифрованность, словно бы подсунутость данных при их формальной завершенности.

 

5

 

    Вроде бы не так плоха гипотеза о том, что всё есть психика и нет ничего кроме нее. Тогда возникают мысли о наличии малопроницаемых перегородок внутри нее, о дележе на большую и малую психику, о пробегании ее самой внутри себя. Суть сводится к открытому и закрытому сознанию. Последнее субъективно смотрится как не-сознание. Мир превращается в Солярис изнутри себя самого при том, что никакого "внешнего планетоподобного Соляриса" нет.

 

     Что противоречит такой картине? Во-первых, разумная агностика. Во-вторых, отсутствие какой-то познавательной отдачи. А что если осколочное здешнее неполноценное сознание по другую сторону так и не компенсируется полноценным? Не в этом ли причина соскальзывания-пробегания?

 

     Упование на некую скрытую механику имеет свой смысл, но механика — это очень плохо и для современной физики: скажем, судили-рядили о супер­струнах и м-теории (которая де объясняет всё) и здесь бац — "столкновение двух мембран". Приехали.

 

6

 

    К сожалению, философская мысль поломалась не только в России, но и на Западе. Приходится говорить об элементарном.

      Метафизика — за физикой. Для философии за человеческим сознанием находится вовсе не биофизическое или нейрофизиологическое, но — неабстрактная вещь в себе. Об этом не следует забывать. Никаких правых и левых полушарий!

 

 

 

 

 

 

 

 

 

     

 

 

 

КОГДА УМРЕТ НЕДОФИ?

                              

(Реплика)

 

                                                   М. Г. Годареву-Лозовскому

 

 

 

      ...тематика первой субботы марта касалась философии творчества, а не философии естествознания. Последняя для меня мертва, является давным-давно отжившим и нелепым введением в философию собственно реального мира. Что же? Начинать можно и с ошибки. Это не запрещено. От философии физики начал уходить еще в конце шестидесятых, хотя где-то в семидесятом разрабатывал свою концепцию движения-неперемещения.

 

     Высказывание "детерминированная бесконечность" фи­лологически звучит для меня точно так же, как "суверенная демократия"...

 

     Говоря о Зеноне и Гейзенберге, вы почему-то позабыли Декарта. Зенона и Декарта еще как-то можно соединять. Гейзенберг выпадает. Либо физика, либо философия, нельзя смешивать то и другое. Пишите математические формулы, достойные современного состояния науки, и посылайте их в международный журнал, — тогда Ваши речи обретут смысл. Только тогда будете новым Перельманом.    

 

     Сейчас в Петербурге много технарей, что отрицают Эйнштейна, пишут письма "ученому соседу" и засовывают их в бутылку. Изредка полулегально публикуются, минуя маститых оппонентов (это называется подметными письмами), и ругаются с ортодоксальными физиками.

 

     Если иметь в виду философию, нужно пользоваться специальным теоретическим аппаратом, либо создавать его заново. Тогда неизбежно возникнет более глубокий взгляд на мир. Так называемые "междисциплинарные вечные проблемы"  отпадут сами собой, окажутся неактуальными.

 

      Вот один из примеров доаппаратного введения. Микрообъектов нет вообще. То, что мы считаем микрообъектами — де на самом деле — состояния кластеров пространства. Кластеры могут пребывать в нескольких состояниях. Пусть большинство кластеров пребывают в состоянии А, но некоторый кластер-1 — в состоянии Б. Если оказалось, что кластер-1 потерял состояние Б, а соседний кластер-2 его приобрел, а затем точно так же кластеры-3,4, 5, 6,....n.....  , то нам покажется, будто состояние Б есть перемещающийся микрообъект.

 

     В середине семидесятых я шел с преподавателем философии ЛХФИ Крючковым (поклонником Библера и Маркса). Он показал рукой на первый в городе экран-постер (из электрических лампочек) над Московским вок­залом и изрек: "Вот ваша теория движения!" Конечно, он еще многое что изрекал, поскольку считал истмат первичнее диамата. К его словам можно было бы и не прислушиваться. Мы расходились уже по вопросу о сущности понятия как такового. Однако мне в голову пришла мысль о диспропорции, атавизмах и рудиментах: "Допустимы ли какие-то чертежи в философском трактате?" Кластеры — это явный натурфилософский рудимент.

 

     Пусть некоторые подобные иллюстративные рудименты в моих текстах сохранились и сейчас. А вообще механика (и даже что-то близкое к ней) не может считаться в философии чем-то основополагающим.

 

 

 

 

ПРИМЕЧАНИЕ К ПРЕДЫДУЩЕМУ ТЕКСТУ

 

      Конечно, никакая бесконечность невозможна вооб­ще. Даже в околонауке или околометафизике. Она — только продукт арифметической фантастики и является абсурдом.

 

     Однако в чисто формальном смысле понятие "бесконечность" более мощно, чем понятие "детерминация".

 

    Нельзя обосновывать логически более мощное, ме­­нее мощным.

 

      Поясняю.

   

 

     1. Оппозиция причинность — беспричинность тре­тична, если не четвертична и в достаточной степени условна. Нельзя путать детерминацию с законом достаточного основания.

 

    2. Причинность может иметь место только после прохода грани рациональное — иррациональное и последующей дихотомии.

 

    3. Еще до грани рациональное — иррациональное есть грань логическое — алогическое, внелогическое.

 

      Бесконечность формально может присутствовать и здесь. Она больше связана с логикой и чистой математикой, чем с математическими приложениями или использованием математики в естественных науках.

 

      Это суть. Всевозможные эвристические маргиналь­ности опускаю.

 

       В этом смысле можно добавить:

 

       1) семантико-семиотическая вездесущность бес­ко­нечности объясняется тем, что она, как и нуль, означает отсутствие существования и не принадлежит реальному миру, оставаясь припиской (измышлением) разума;

 

       2) алгебраически бесконечность и нуль часто оказываются приведенными к тождеству, а нуль геометрически можно прислонить везде;

 

       3) значок "бесконечность" метафоричен: центр лежащей на боку восьмерки в ряде математик можно объявить числом, одновременно равным плюс нулю, плюс бесконечности, минус нулю и минус бесконечности (по этой восьмерке и бежит "числовой ряд");

 

      4) наглядную чисто арифметическую разницу нуля и бесконечности можно видеть в том, что бесконечность — обычно число иррациональное, в то время как нуль — рациональное;

 

       5) гипербола "бесконечность" была важна как противопоставление во времена Николая Кузанского, поскольку Земля тогда считалась центром мира, а о многочисленных звездных мирах не было и речи.

 

 

 

 

 

 

 

 

ГРАНИЦЫ

МЕТАФИЗИЧЕСКОЙ ОНТОЛОГИИ

 

Некоторое резюме

 

      Существует по крайней мере один вариант такой онтологии без феноменологии, но поскольку мы сейчас не сосредотачиваемся исключительно на нем, то сделаем краткое феноменологическое разграничение.

     Термины "ощущение", "представление", "созна­ние", "предмет", "философия" и др. риторически удоб­ны, но мировоззренчески опасны. Существуют относительно нейтральные термины "феномен" и "феноменология", но приходится всякий раз отходить на достаточное расстояние от известных абстрактных феноменологий. Именно поэтому мы будем иногда употреблять непривычный термин "ментал", подразумевая под ним конкретное содержание наличной здесь-теперь субъективной данности. 

   Совокупность всех "внешних" менталов называем квазисредой. Если нечто находится в поле предметного восприятия, если оно сейчас как бы внешне воспринимается, то оно квазисредно, если нет — то считается квазисредно несуществующим. В отношениях оппозиции и синтеза с квазисредой находится среда внутренних неинтеллектуальных представлений. В свою очередь совокупности феноменальных сред (а их около дюжины, не все они способны полностью разворачиваться) противостоят среды фиктивные или псевдосреды, спонтанно порождаемые различными практическими потребностями.

     Субъект в нашем понимании не является персоной или неким гомункулусом. Равным образом в нем нет ничего, что выполняло бы такую функцию. Все менталы равноправны, находятся друг с другом в топологических отношениях объединения и пересечения[1]. Особенность в том, что всякое пересечение представляет собой новый ментал. Он и есть связующее звено объединения. Соответственно возникают пересечения пересечений, пересечения пересечений пересечений, но всё это не образует иерархии, что связано с утрачиваемой структурностью. Теоретически возможно и обратное рассмотрение через дифференциацию тонического бесструктурного в структуры. [2] Мы имеем дело с разными звеньями наибольшей связности в тот или другой момент, но не с наблюдателем и наблюдаемым. <Конец пояснительной вставки.>

 

     Особенность метафизической онтологии — наличие трансцендентных объектов и трансцензуса. Конечно, экзотический вариант метафизической онтологии без феноменологии формально никакого трансцензуса не предусматривает и представляется спекулятивным. Однако здесь нельзя не видеть теоретической игры. Онтология не возникает на пустом месте, пустое место только имитируется. Далее под словом "онтология" мы будем подразумевать исключительно онтологию метафизическую. Вот первая граница онтологии: по отношению к субъекту онтология находится на втором месте после гносеологии, а точнее сказать, — после феноменологии. Отсюда достоверность утверждений о чем-то онтологическом находится под бóльшим сомнением, чем достоверность утверждений о феноменологическом. Скепсис неизбежен.

 

     Попытка выйти в предсубъективное (то есть засубъективное, вовсе не "передсубъективное"!) неизбежно связывается с малоприятной истиной: "Менталы возможны через посредство памяти". Однако память — не феномен[3] и отнюдь не является чем-то логически доказанным. Она не может быть даже ноуменом.

      Если нет памяти, практически нет ничего. Любая физика осыпается. Нет памяти — нет законов, нет времени и движения. Мы можем только выстраивать пустые догадки о том, что по ту сторону субъекта, находится вовсе не время, а нечто принципиально иное. Остается главным одно — воспоминание о настоящем. Я понимаю интенцию не как направленность, но как концентрат, сворачивание структурного в бесструктурный тон. Обратный процесс в условиях нормального бодрствования (например в отсутствии сенсорных деприваций) — гораздо слабее. В любом случае для субъекта его как бы собственная топология оказывается во многом съеденной, во многом ушедшей из рамок наглядности. Возникает инерционный потусторонний фантом под названием "метасубъект". Метасубъект будет представлять интерес только при возможности снятия иллюзорных наложений из здесь-теперь субъекта. Фактически трансцендирование идет на элементарном бытовом уровне. Посюсторонне оказывается снятым не только предельно компактированное, но и бывшее настоящее. Возникает нелепая картинка с сумасшедшем бегом субъекта по метасубъекту. В чем здесь ошибка? Менталы равноправны, но имеют различную длительность в зависимости от степени своей бессруктурности (читай: беспредметности). Некоторые практически не меняются и редко прерываются. Прежде всего субъект бежит вокруг себя самого. Однако вызреваемая здесь общая ось субъективного и метасубъективного не может считаться чем-то доказанным. Зато мы видим четкую разницу между наукой и псевдонаукой с одной стороны, — и метафизикой со стороны другой. Субъект как раз и есть водораздел между разными сферами. Наука выстраивается перед субъектом, выдумывает структуры структур, дифференцирует и дифференцирует, полученное пытается связать в синтезе, часто безуспешном. Метафизика смотрит в область за субъектом, ищет не разнообразное, но единое, либо в каком-то смысле единству подобное и, как правило, спотыкается на возникающих при этом парадоксах. Если наука там и сям оказывается праведно и неправедно испачканной псевдонаукой, то метафизика — псевдометафизикой. Главное отличие псевдометафизики — образность. Образы сновидений и видений —  внутри субъекта, а не за ним. Геолог или ботаник идет тропой, по которой позавчера прошли его товарищи и вдруг ни с того ни с сего начинает слышать их разговоры, которые они здесь вели. Подобный фенóмен (ударение на втором слоге) он величает "метафизикой". Разумеется, собственно метафизика подобными вещами не занимается и заниматься по известным причинам не может. Как бы субъект ни вращался вместе с предполагаемым метасубъектом, между субъектом и метафизическим объектом лежит методологическая пропасть.  

 

      И логический, и экзистенциальный переход к объекту имеют недостатки, они дополняют друг друга, но и при условии такого дополнения не обладают полной убедительностью. Основа логического перехода — недостаточная бытийность субъективного мира, несамостоятельность субъекта. В основе эстетико-экзистенциального перехода — наличие неструктурного символа, малой интенсивности, через которую проглядывает предельная. Психоделическое модернистское произведение искусства важно не само по себе, но в качестве указания на иное. Прежде всего в данном случае, имеющем отношение к мировоззрению.

 

     Переход между субъектом и объектом. Прямое замыкание субъекта человеческого типа объектом абсолютных свойств, вообще говоря, смотрится нонсенсом. Слишком разнокачественен, разноструктурен  субъект. Однако метафизика ничего не может говорить о неких промежуточных нечеловеческих субъектах. Сверх того, как и человеческий субъект, все эти субъекты были бы несамостоятельны, несамоданны, а следовательно иллюзорны. Их внутренняя протяженность означает внешнюю зануленность, завернутость. Мы имеем вырождение субъектов в монады, не имеющие окон. Метафизическое, как и феноменальное, не совместимо ни с одной из геометрий и требует нестандартной топологии. Чем дальше мы уходим от феноменального в метафизическое — тем эта несовместимость больше.  

 

     Сам объект. У метафизической субстанции больше негативных характеристик, нежели позитивных. Рассматриваем ее, конечно, вне теологических и естественнонаучных парадигм. Есть отрицания, есть утверждения, но вместе с ними неизбежны высказывания, подрывающие статус абсолютности. Даже случай вневременности и непространственности полностью не снимает вопроса о генезисе.

 

    Иррациональная (бесструктурная) протяженность не теряет неявной ологиченности. Пусть нет правого и левого, нет центра и периферии, нет конечности и бесконечности, а также нет возможности какой-либо разметки. Полный уход от логического идет только на границе бытийного. Нельзя прикладывать логику к чему-то что, будучи самостоятельным,  не является ни бытием, ни небытием. Конечно, предпочтительный объект человеческого рассмотрения — небытие, которое условно считается бытием; его размазывают по удобному пространству, придумывают правила, придумывают структуру. В этом смысле нет ничего лучше небытия. Всё это, как уже говорили, пред субъектом, а не за ним.

 

     Другое направление. За рамками бытия в некоем самостоятельном первообрàзном недобытии, где невозможно приложение закона достаточного основания, выяснение детерминации и прочего подобного, и речи не может быть о какой-либо онтологии. Это уже не онтология, а нечто иное. Причем независимо от того складывается ли, замыкается ли недобытие в бытие или вовсе не складывается. Здесь уже метаметафизика.

 

     К поиску неочевидного. Есть и другие ограничения: аппаратные. В шестидесятые годы пошло повальное увлечение математическими моделями. Затем слишком сложные модели стали перепоручать ЭВМ. Могу указать на знаменательную ошибку. Компьютерная программа должна была выяснить минимальное количество цветов, необходимое для составления географических карт. Машина выдала результат: "Искомое число равно четырем". Результат долгое время считался общепризнанным, но четырех цветов как раз недостаточно. Соответственно не уйдут сомнения в возможностях топологии и любой неклассической математической логики, когда та и другая прикладывается к чему-то ненаглядному.  

 

 

 

 

 

 

 

ФЮСИС

 

 

      Что именно именуют физическим? Пространство оказывается вне физики, оно никак не отождествляется с вакуумом. Время — тем более нефизично. Здесь только способы раскладки, идущие от психики и математики.

     Атомы? Молекулы? Твердое тело? Это вещи, которые сами себя убивают. Они сотканы из времени, то есть нефизического, представляют собой те или иные условные заторможенности, размытости. Мы имеем заведомый абсурд: кусок времени летит во времени.

     Собственно физика начинается с сил, масс и движения. Если понимать массу как количество вещества, то возможны два варианта: 1) масса в качестве твердого тела, а равно в качестве кристаллов, молекул, атомов… нефизична, это безответственное ангро; 2) некая гипотетическая масса в срезе времени, равном нулю, либо в гипотетической естественной и наименьшей единице времени, но дробление пространства и времени на корпускулы или ячейки, скорее всего, не имеет под собой никакой почвы.

    Как ни подходи, но физика оказывается где-то посередине между психометрией и геометрией и решает благие практические задачи. Прямого мировоззренческого смысла она не имеет.

    Там померили, здесь померили, предложили теоретическую модель, построили приборы, подсчитали, проверили, уточнили. К сожалению, этого мало! Суть мира остается непостигнутой.

 

     Некогда Декарт говорил о том, что атомы в веществе связаны друг с другом крючочками. Эти "крючочки" — своего рода иносказание. Однако таким же иносказанием являются поля, волны и прочие понятия современной физики.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ПСИХИКОС

 

 

    Что был Декарт, что не было Декарта. Жили некогда Беркли и Юм — то же самое как если бы они не родились. Толку от нынешних психологов и философов — нуль. В строгом мировоззренческом плане. Они живут на маленьком аристотелевском ковре из разнородных лоскутков. В крайнем случае, эти спецы проявят слабинку и предпочтут прислониться к психоаналитическим мифочкам. Либо (что почти то же самое) — к тихому бреду разнообразных визионеров, но очень, очень осторожно, чтобы коллеги ни в чем не обвинили. Люди смежных профессий когда открыто, когда себе под нос там и сям отпускают фразы наподобие: "Психология — не наука", "Психологи занимаются ерун­дой". Ясно одно: психологи сосредоточены на чем угодно, но только не на психике, не знают что такое она есть. Они попросту оторвались от одного из разделов физиологии и дальше ее методов почти не идут. Даже физики первой половины XX века немного подстроились под самый главный прибор получения данных и частично — под азы солипсизма, но психологам психика — совсем не по душе. Зато у них есть специализированный словесный аппарат и склады, забитые результатами разнообразнейших измерений, в наличии — огромный крен в сторону социологии. Общая психология давно почти не развивается и выброшена за борт, некоторые трегубо канонические смехотворные вы­жимки из нее идут лишь для воспитания и развития молоди философских и психологических факультетов. 

    Действительно, иметь дело с психикой весьма сложно. Человеческое восприятие изнутри самого себя неудобно для изучения. Интроспекцию как метод давно отправили на свалку. Особенность восприятия: пластичность, искривление и приписывание значений ради удобства и разграничений. Самый яркий пример подобного — персонализация. Изначально нет никаких персон, в том числе персоны воспринимающего. Иного и быть не может. Разграничение идет одновременно с самовнушением, в итоге персональность как бы индуцируется, контурируется. Акты разрубания изначально имперсонального в конечном итоге ведут к теизму, а это уже превышение границ прагматического, попытка усилить явную недостаточность здесь-те­перь персонности персонностью всекосмической, фантастической. Аналогично непрерывный беспред­­метный мир начинает казаться состоящим из отдельных предметов, а поскольку для практики подобного мало — атомизация, квантификация мира идет и далее. Следы, признаки раздробленности существования ищут и, конечно, находят! Вот и смысл всей подобной гонки: объявивший забастовку, отказавшийся реагировать, функционировать — перестает существовать, его психика аннулируется.

     На деле интересна оборотная сторона психического, скрытые складки души (психейное). Оказывается, то и другое выстлано тем, чего нигде нет — памятью. О памяти всегда говорят так, как будто она существует, но реально даются лишь отрывочные воспоминания. Этот парадокс отдает сумбурностью, несимметричностью, выпадением за рамки допустимой риторики. Как-то и неудобно о нем говорить. Субъективное пространство довольно ог­ра­ни­чено, органично, редко вызывает диссонансы, но субъективное время в паре с той же проваленной в ничто памятью — вещь, чреватая интеллектуальными затруднениями. Однако действительное затруднение — всё та же утраченная имперсональность, истинная безличность всего и вся. Никуда не девалась, но словно бы размылась. И это на фоне нелепейшего традиционного противопоставления "души" и "тела", донельзя запутанного вопроса о том что первично, а что вторично. Удивительно, но логического круга здесь почему-то никто не замечает и замечать не желает.

 

*    *

      Материя невозможна, но вместе с тем невозможен и разум как космический, так и человеческий. Материя и разум — идеалистические фикции. Вполне допустимо говорить о ментальности и в человеческом, и в предчеловеческом смысле, а следовательно — о психике, никак не связанной с биологическими организмами. Мы имеем не панпсихизм, но неразумную, внеразумную потустороннюю психику как основу последующих разграничений, дроблений. Было бы странным прикладывать к ней слова "творец", "творческая". Слово "творец" довольно условно и в применении к человеку. Человек больше занят комбинированием исходного, уже данного. Он считается действующим, творящим постольку, поскольку он прикладывает разного рода усилия, может иметь предварительный план того, что он делает, изготовляет. Подобное выглядит суммационным, но не предельным, относительным, а не абсолютным. Сплошность, непрерывность здесь отсутствует. Игра в кубики есть игра в кубики.

    Те или иные предполагаемые ступени детектирования в потустороннем неизбежно могут предстоять только в ограниченном ракурсе с ними же связанном, в ином ментальном ракурсе они не обязательны, отсутствуют или подменяются другими. Имеем специфическую топологию вложений. Визионеры обычно далеко не уходят от капусты человеческого восприятия, не пребывают в мире ином. Изредка им дается палеоядро человеческой ментальности, именно его они и путают с философским космосом или абсолютом.

     Убедиться в нетрансцендентности наваждений можно по их структуре, слишком уж они напоминают отношения в тривиальном мире. "Архетипы", как правило, не есть нечто буферное между субъектом и метафизическим. Они, наоборот, не досубъ­ектвное, а надсубъективное. Гораздо реже можно говорить о чудовищных гибридах. 

 

*    *

 

     В ряду действие — переживание — отношение важнее всего невыразимое словами промежуточное как между действием и переживанием, так и между переживанием и отношением. Малофиксируемые скачки-подвижки. Там и провал ментальности, и претензия на автономию. Человек самостоятелен, автономен там, где его нет. Думается, провал идет до конца, провалено не только относительное, но и абсолютное. Конечная опора возможна только в недосуществующем, находящемся вне логики.

 

     О психологии можно сказать то же, что и о философии: ее центральная часть и не должна быть наукой. Более того, главная часть психологии и философии — во многом одно общее.

 

    Чисто психологически важно обратить внимание на соотношение двух явлений: общего тонуса и микротонуса-микроимпульса, не всегда жестко рефлексируемого. Последний интересен и сам по себе и в паре с какой-либо сосредоточенностью. Психика как бы незаметно изливается из малозаметных в среде общего тонуса слабых микроимпульсов. 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ПРОБЛЕМА БЛИЗКОГО ДАЛЕКОГО

 

 

      Проблема близкого далекого многопланова. Преж­де всего она связана с метафизикой — тем ее положением, что пространство и время не являются чем-то подлинным и первично существующим. Если подразумевать человека, то, конечно, приходится отвергать его скрытую ответственность и ответственность человеческого рода за порождение пространственно-временной развертки сигналов. Такая развертка гораздо глубиннее, в том числе глубиннее самой возможности фактической персональной индивидуации.

 

     Близкое далекое оказывается принадлежностью особой топологии. Предполагаю,  оно имеет прямое отношение к порождаемому вместе с бытием логическому барьеру и следующему за ним барьеру четочности. До бытия какая-либо логика отсутствует. Бытие в качестве абсолюта, будучи логичным, остается иррациональным и подлинным. Барьер четочности — это начало неподлинности и рациональности. Всё то, что именуют структурой, уже заведомо является некоей творожной массой неподлинности, невечности.

 

     Между барьерами есть сходство. Для добытия, недобытия отдетектированное бытие не совсем подлинно и таковым не может быть по определению. Бытие — в лучшем случае только самозам­кнутый отблеск, отсвет внелогичного внезаконного недобытия, одно из его проявлений. Дефект бытия — несаморожденность.

 

     У рационального, структурного дефектов куда больше. Оно всё — дефект. Однако возникновение второго барьера одной статистикой не объяснишь.

     Можно было бы задаваться вопросами об эманациях, дроблениях, о пробегании единого бытия себя в себе. А зачем? У нас бурлит внезаконное внелогичное доиррациональное недобытие. Не оно существует в законах, но эти самые законы им порождаются, пусть даже задним числом в прямом и переносном смысле. Абсолюты отваливаются один за другим. Вовсе не факт, что они будут взаимодействовать друг с другом, но это уже намек на четки. Не забываем: здесь неизмеримое, здесь нет времени, нет памяти, здесь нет здесь.

     В любом случае в генезисе нашего существования имеет место катастрофа под названием "четочность", "мультипликация", приводящая к множественности, вычлененности, несамостоятельности, структуре — к времени и пространству. Изначально единое оказывается разделенным. Попробуйте-ка слетать в другую галактику, например, в то ее место, какое больше всего перекликается с тем, что есть у нас, либо  в каком-то смысле близко лично вам.

 

 

*     *

     Проблема близкого далекого может иметь и другие аспекты, в частности связанные с совпадениями в удаленных друг от друга частично синхронизированных системах, с парадоксами квантовой механики, с психологией, парапсихологией et cetera. Подобное я прямым образом не рассматриваю.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ГРАНИЦЫ ФЕНОМЕНОВ

 

 

 

      Так называемых "чистых феноменов" не существует. Всякий феномен может быть только живым и конкретно психичным. Феноменология не подлежит стандартному математизированию. Феномен именно психичен, не "материален" и не идеален.

 

    Бытие феномена в прямом смысле — вне онтологии и в значительной степени иллюзорно, однако феномен реален в своей конкретной данности и связности.

 

    Граница феномена парадоксальна, поскольку за ней по факту ничего нет, идеальное — фиктивно. Отсутствующее по факту как бы присутствует по дикарскому убеждению. Странное уважение к заведомому небытию! Не менее нелепы и попытки мысленно продолжить феномен.

 

     Некоторый интерес может представлять граница между реальной мыслью и идеей, между умом и разумом. Мысль присутствует здесь-теперь, идея сияет небытием, фиктивностью. Она отправлена с нескольких мыслей-смыслов в условное никуда и никогда — в так называемое идеальное. А разум — уже чистейшая небылица и представляет собой как бы продолженный и усовершенствованный ум, которого нигде нет и быть не может.

 

      Есть еще одно странное нереальное, то есть идеальное, явление, а именно — понятие. Понятий нет, не существует, но между тем человек ведет себя так, как будто они есть. Человек словно бы и не может жить без подобного школярского фетишизма. А ведь именно на подобных интеллектуальных пакостях строят науку, философию и религию!

 

      Спрашивается:

      — Для чего нам нужны психологи? Почему они не исправляют идущую из доантичности чертовщину? Это же их прямая обязанность!

 

     Ответ:

     — Они ходят вокруг и около. Психика их выталкивает из себя вон и не подпускает к себе. Идите, господа, на поклон к йогам, но и им особенно не верьте, обязательно обманут.

 

     Вот еще одна граница: между феноменами и их фиктивным продолжением и умственным дополнением… Все эти обыденные миры, научные картины мира (в физике, биологии, астрономии…) — смесь разного рода идеальностей и воспоминаний, еще одна чертовщина, пусть и полезная.

      А главный дьявол — псевдофилософская абстракция, называемая материей. Космос естественных наук не имеет прямого отношения к Космосу философскому, материя по факту — только одна из идей, но вовсе не субстанция.

 

      До всех этих границ можно каким-то образом, хотя бы частично мысленно дотронуться. Но есть граница действительная и почти неуловимая: между субъективным и объективным, между феноменами и тем, на основе чего они могут иллюзорно существовать. Эта граница между одним реальным и другим реальным. Первая проблема: объективно реальное беспредметно и бесструктурно. Вторая — между "нашим" субъективным и объективным есть ускользающие посредники. Предки человеческого восприятия, человеческого сознания не совсем умерли.

 

     Еще раз: главная граница феноменов — между разверткой и неразвернутым. А источное неразвернутое — не во времени и не в пространстве.

 

      И все-таки получить представление об этой границе мы можем, обратив внимание на разницу между феноменами. Эмоции и мысли по своему качеству и своей фактуре (но не "содержанию") первичнее наших восприятий-ощущений и наших восприятий-представлений. Они еще не совсем развернуты и не всегда наполнены. Чтобы зря не ломать голову, не нужно лезть в абстракции, собственно фактура мыслей и эмоций чисто ощущенческая. Далее уже потребуются мысли мыслей и чувства чувств на том уровне, где "форма" и "содержание" нераздельны.

           

 

 

 

 

_______________________________

 

Подробности

 

     1. Акулов А. С. Буквы философии. Т. 1: СПб., 2001; Т. 2: СПб., 2003. Третье издание. СПб., 2017, ч. 1, ч. 2.

     2. Акулов А. С. Начала ментальной логики:/

а) Скважина. Статьи по литературной критике, куль­турологии, философии. СПб., 2009, с. 357—452;

  б) Камень от входа, или Попытка мощи. Литературная критика, введения в философию. Торонто, 2017, с. 383—484.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ПОЧЕМУ МНЕ НЕ ПОДХОДЯТ

ПЛАНЕТА ЗЕМЛЯ

И ЗЕМНАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ?

 

 

      Конечно, здесь много всяких недостатков и мелких пакостей. Дело не в них, а в идее. Куда всё направлено и куда всё движется? Явно не туда.

 

    Надежда — только на побочные эффекты и случайные непредусмотренные проявления. В пределах двух-трех следующих тысячелетий. Заглядывать далее ни один умный доктор не пропишет.

 

     Однако больше всего претензий можно высказать по отношению к устройству человеческого мозга и человеческой оболочке[4]. Подводят, сильно подводят эти приборы. Правда, иногда проскальзывает луч света и в этом темном царстве. Но, там вовсе не одно царство. Просто доминирует и выживает вовсе не лучшее.

 

      Человеческие сферы. Что о них скажешь?

 

    Наука. Марсианской или таукитянской науки у нас нет. Должны быть довольны тем, что есть. Сравнивать не с чем. Всё птолемее и птолемее. Выскочила темная материя с темной энергией? Распрекрасно заптолемеют и их.

 

 

      Действительное возмущение вызывают:

      искусство и литература (слабые намеки на проблески здесь крайне редки, один из заметных был примерно 130 лет назад);

     общая психология и философия (здесь всё крайне плохо, до сих пор их исходных посылки, интеллектуальный уровень — не лучше, чем у средневековой алхимии);

      практическая медицина (лжива до умопомрачения). 

 

       Есть и вызывающее омерзение, но по сравнению с положением в искусстве и психологии с философией оно — мелочь.

 

    Десятки тысяч лет человеческому роду! А он по-прежнему раб. Не обстоятельств (на них легко списывать!), а внутренней природы.

 

     В заключение приведу показательный пример. У нас высшее искусство (музыку) норовят превратить в самое примитивное и гнусное. Изредка в оркестре действительно нужны барабаны и тарелки. Но зачем же барабанить или бить по тарелкам непрерывно? Наличие штатной должности барабанщика обязывает? И это в многообещающих направлениях транс и нью-эйдж.

 

 

 

       ЧЕЛОВЕК КАК РАСХОДНЫЙ МАТЕРИАЛ

      

 

    Человек — расходный материал. В связи с этим неплохо бы расставить акценты, в отношении чего он такой. Всевозможные внутренние импульсы, по-тенциалы-тоны возникают, исчезают. Есть относительно постоянные тоны, нейтральные восприятия. Изо всего этого вроде бы ничего не следует. Ходячей мебели по имени человек можно искать различные искусственные оправдания. Это хорошо, это отлично, кто-то здесь найдет смысл жизни, но где же оправдания естественные?  

     

     Наличие принуждения к рабству мало что меняет в теоретическом споре. Что единичная мебель/плесень, что мебель/плесень, покрывающая планету.

 

     Для расстановки акцентов можно использовать старый термин "уровни": де на одном уровне — одно, на другом — другое, на третьем — третье, но это не совсем то. Больше бы подошло слово "зоны". То, что социологи помещают на высший уровень, в определенных отношениях может быть низшим, условиями, а не конечной целью. Высшее для социума может оказаться низшим для человека и наоборот. Для человека общество — только подмена природы. Видите как уважительно! А для общества отдельный человек в действительности… Должно следовать не совсем цензурное слово. Невзирая ни на "спасти рядового Райана", ни на всякие благолепные идеологические утверждения. Разумеется, именно для конкретного (а не абстрактного) общества человек является расходным материалом, в лучшем (отдельном) случае малоценным инвентарем. Однако этого заявления недостаточно. И человек, и общество — расходные материалы для чего-то третьего.

 

     Человек пожирается не только обществом, но и собственными эмоциями. Грубо говоря, по планете Земля разгуливают всплески всевозможных чувств, которым наплевать на существа, в которых они находятся. Биологические оболочки для них — ничто. Всплески чувств — истинные обитатели планеты. Безумные валькирии вне мозгов и организмов. Организмы умирают, валькирии остаются.

 

 

 

 

 

 

 

ДОБРЁ И ЗЛЁ

 

     "Добро" и "зло" — вещи страшные, ужасные. Особенно когда им придают субстанциональность. Конечно, за отсутствием иных понятий нужно с чего-то начинать обучение. Возможно. Подходят слова "хорошо", "плохо", "бяка" и т. п. Но лет с двенадцати или даже с десяти нужно прекращать сказки и побасенки. Мастеров как следует пронять, дабы был желаемый результат, у нас много.

      Некоторые представления эстетики (в отличие от этики) как-то лучше идут в абсолют. Здесь воззрения высокоразвитых волосатых и вонючих инопланетных червей можно транслировать: пусть не по стартовым, а по финальным феноменам. Однако это теория. На практике понадобятся противогазы и строжайшие правила этикета.

      Получаем сентенцию: "Практика — не критерий истины, но критерий поведения". Однако так можно далеко зайти! Чисто абстрактные догмы вроде бы необходимы, нужны образцы, жития, примеры, эталоны. Всё это есть, но отчего-то не работает. Действительная общественная машина — совсем иная, она посылает всех к черту, мир выглядит очковтирательством и надувательством. Поражает вовсе не это, а огромное число чудаков, выискивающих глубинные корни положения вещей, стремящихся вписать всё в диалектику. А по строгому счету всё безлично.

     Возьмем первичную вольную стихию. Она жила сама по себе и в ус не дула. А здесь на нее накинули путы, начали на ней возить воду, заставили вращать жернова. Конечно, она этого не хочет, рвет сбрую и освобождается. За такое-то гадкое поведение ее обозвали мировым злом. Однако для нее самой злом является созданный на ее горбу мир, она вроде бы желает его уничтожить. Можно и далее подобное выискивать, но лучше  обойтись без диалектики.

     Грубо говоря, законы логики прямым образом вытекают из кривой Гаусса, бытие — продукт детектирования. Однако внелогичному предбытию нет никакого дела до подобных продуктов и того кошмара, который с ними происходит. Оно должно ускользнуть и неизбежно ускользает, что бы там над ним не делали, ибо внелогично.

 

     Если и рассказывать сказки о некоем вершинном (низинном) плохом и хорошем, то — без олицетворений и персонификаций.

    

 

 

 

 

 

 

 

 

КВАЗИКОНЦЕПЦИИ

    

    Научное знание неполноценно. Знание метафизическое спорно и, сверх того, не имеет никакого практического значения. Связующим звеном в отношении всего являются спонтанно возникающие вещи под названием квазиконцепции. Они вовсе не лжеконцепции, их значение только локальное, они на многое и не претендуют.  В этом смысле они временны, легко отбрасываемы, их легко заменить на другие же подобные в случае изменившихся обстоятельств.

 

      В течение жизни идет взращивание некоторой массы квазиконцепций. Они и берутся оттого, что никто не помогает в отношение тех или иных дел и не способен помочь. Кто бы чему ни учился, как бы ни пользовался чужим умом или услугами, все равно сплошь и рядом каждый карабкается с помощью своих скромных сил. У кого как получается. На практике так.

     

     А если пойти в глубокую теорию? Здесь уже нужна база. Кому — расширенный здравый смысл (увы), кому логика, математика. Кому еще что. Интуиция и внутренняя музыка? Во-первых, не всем дано; во-вторых, обязательно обманут. 

 

 

 

О НЕПРАВИЛЬНОМ ТЕРМИНЕ

"ОСОЗНАВАЕМЫЕ СНОВИДЕНИЯ"

И НЕКОТОРЫЕ

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ НАБЛЮДЕНИЯ

 

 

       Я бы их назвал внутренне распознанными сновидениями, мечеными или для краткости р-сновидениями. Специально выделенных осознаваемых сно­видений нет. Все сновидения осознаются, иначе бы их не было вообще и мы бы не помнили о них.

      Нельзя воздержаться от укоров в адрес переводчиков, поскольку в Штатах существует и другое именование, а именно: "прозрачные сновидения". В России термин "сознание" избыточно социологирован и девальвирован.   

 

     А как быть с управляемыми сновидениями? Речь может идти только о степени управления. Но не это главное. На самом-то деле подразумевают внутренний отчет о координатах сон — бодр­ство­ва­ние, понимание самим сновидцем, что он в данный момент спит.

     А как раз здесь не всё правда. Не у всех это одинаково. Ваш покорный слуга, например, может видеть несколько сновидений одновременно. В некоторых из них я понимаю, что сплю в соседних. Было и так, когда я видел два непересекающихся сновидения и одновременно бодрствовал. Шло ныряние то в один сон, то в другой, а то в бодрствование. При этом, когда я находился в одних координатах, действие в других как бы тормозилось или вообще временно останавливалось.

 

      Бывало и такое, когда в мире бодрствования застывшие сновидения превращались в висящие прямо в воздухе светящиеся туманные экраны. Я наблюдал их боковым зрением, но стоило посмотреть на какой-то экран внимательнее, как сам я внезапно оказывался внутри него. Если от таких "порталов" отойти метра на два или три, то можно вернуться. На этот раз ногами…

 

    Эти тлеющие в бодрствовании остаточные экраны почти разоб­лачают авторов теорий о распознанных сновидениях. Теоретики должны были бы считать, что спят, а не бодрствуют — ведь во "внешней реальности" подобные воздушные экраны вроде бы невозможны. Однако возможны! Если вдруг задержаться с очередным нырянием в сновидение, экраны-порталы просто исчезнут, останется одно вульгарное бодрствование.   

 

      Случались и обычные р-сновидения (непараллельные), но именно они приводили к вещам инфернальным. Кому-то хочется просто полетать в небе, а кому-то очутиться внутри колец Сатурна или перед бурлящим Юпитером, либо прямо на границе вселенной. А нельзя ли оказаться внутри черной дыры? Собственного мозга? Особенно височных долей большой коры. А то попросту разрезать мир как таковой, то бишь вещь в себе, а не какую-то случайную развертку, наподобие научно воображаемой вселенной. Неплохо и почитать на ночь нечто вроде "Розы мира" Даниила Андреева или похожую сказку, представить самому нечто подобное. Некто поступит еще хуже: начнет играть в Машину времени. Скажем, заявится в собственное прошлое, в определенную точку сборки и поступит совсем по-другому... На каком-то этапе можно забыть, что спишь, и по ошибке прожить двадцать жизней вместо одной. Нечеловеческих и страшно длинных.

 

     Вредны ли р-сновидения? Увы, для кого-то они вредны, если вызываются по традиционной методике. Однако больше всего интересен вред метафизический. Лаберж и многие другие призывают к привнесению искусственной критичности в сознание сновидца. Де так легче распознать факт сновиденности. Проблема в том, что эта критичность оказывается у Лабержа компарацией с обыденностью, а это очень плохо. Видя сновидение и сравнивая его с обыденностью, сновидец заранее заземляет будущее содержание сновидения, убивает его потенциальную экзотичность.

 

      Лаберж несколько злоупотребляет словом "вра­ще­ние", подробно не поясняя его характер. Для того чтобы вполне кинестично, а не зрительно вращаться во сне, нужно иметь достаточный опыт такого вращения наяву. Если вы не совершали балетные пируэты в обычной жизни, то вряд ли вам удастся совершить их во сне, а тем более не удастся имитировать вращение лежащей на боку бутылки или волчка. Особенно в последних случаях нужно иметь какую-то приближенную, но вполне внятную практику наяву со всем полагающимся в таких случаях сопроматом. Лучше перепробовать какие-то хорошо знакомые и не слишком обременительные движения из гимнастики, танцев, на­хож­­дения на качелях или еще чего.

 

      Надо также знать, что обязательная связь быстрых движений глаз со сновидением — фундаментальная ошибка, поскольку сновидения могут коррелировать не только с состояниями зрительного анализатора. В основе снов могут лежать слуховые, речедвигательные и прочие явления. Отличный модулятор — тихо включенное радио, лучше всего передающее какие-то истории. Обычная музыка и реклама должны отсутствовать. Конечно, в части случаев будут подвижны и глаза.

 

    Очень странно выискивать философские корреляции между феноменами обыденного мира и феноменами частично контролируемого сновидения. Подачу сигналов из "того" мира в "этот" лучше сравнивать не со стучанием  в дверь, а с отправкой телеграммы. Именно философская смежность здесь отсутствует.

       Как и в жизни, в сновидческом деле, а особенно в самих сновидениях главным врагом чело­века является он сам. В каждом есть масса субъектов, в том числе внешне умерших, ус­нув­ших или отживших свое, но в сновидениях кто-то из них пробуждается, реанимируется и дейст­вует там именно он, устраивая свои порядки. А потому ясна блокада воспоминаний о сновидениях, а тем более об р-сновидениях. В сновиде­ниях могут проснуться и персоны сорокалетней давности, по случайности подцепившие толику современной информации, но в целом на­ходящиеся далеко в прошлом. А отсюда сложность в навязывании сновидческому субъекту ка­­кого-то желательного образа действий.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

2. ЛИТЕРАТУРА, КУЛЬТУРА

 

 

 

ПОПЫТКА МОЩИ

И ПРИЦЕЛИВАНИЯ

 

 

 

      Книжку Аркадия Драгомощенко "Небо соответствий" я купил не в лавке писателей и не в Доме книги, а за Уральским хребтом. Из той самой "Октавы" (восемь тоненьких сборников разных авторов в одной суперобложке), в какую "Соответствия" входили, ныне и вспомнить больше нечего. Кроме разве двух стихотворений В. Кривулина: одно о "малиновом берете", другое — о тени от Синего моста… 

 

    Если куда-то надолго уезжаешь, если места мало в рюкзаке, какие книги в него положишь? Можно какую-то новую математику, можно учебник тайского язы­ка, а можно — тексты Драгомощенко. А в век флешек и ридбукеров появляются другие мотивировки, например желание сохранить сознание компактным.

 

     Если даже я вызову своим текстом раздражение поклонников Драгомощенко (А были ли они у него за пределами американских университетов? Так или иначе, но близких по духу людей и даже учеников — сколько угодно.), то по крайней мере обращу внимание на его фигуру — забывать его пытались и до 2012 года. В то же время есть проблемы поэтики, которые, как второе небо, долгое время держал над пространством России  только он один. 

    

    Драгомощенко трудно сопоставить с каким-то иным русскоязычным автором. Даже с Виктором Соснорой и Геннадием Айги. У Сосноры принципиально иной подход, Айги по сравнению с Драгомощенко — спринтер. И все-таки зря так далеко задвинуты авторы, подобные Басе. Если иметь в виду длину текстов — поэзии должно быть мало! С другой стороны, совершенно нельзя и запрещено сравнивать Д. с Сен-Жон Персом. Ведь Д. нельзя читать непрерывно и подряд, твердить его вирши, как молитву. Приходится выбирать если не так, то этак. А что делать? Почти никто не желает выходить из консервного состояния, людям только кажется, будто они торят новые пути. А те, кто вопреки всему и вопреки себе это делает, могут испытывать ломку. В поэзии Д. представляется мне более далеким, чем Хлебников, Георг Тракль или Ганс Арп, но все-таки более близким, чем Пауль Целан и Геннадий Айги.

      Довольно нелепы частые гуманитарные кивания в сторону нейрофизиологии; все эти давным-давно обрыдшие упоминания о правом и левом полушарии... И все-таки, если давать подобные сравнения, нужно искать соответствия письму Д. не в верхнем слое клеток коры головного мозга, но несколько ниже, но, увы, все-таки не в подкорке. Что есть художественное в подобных смыслах у иных авторов? Это верхнее представление нижнего, архаическое в современном. У Айги и Драгомощенко не совсем так. Их вирши нельзя сравнивать со сновидениями. У них — потенцированная предоформленность... А идти биологически непроторенными путями весьма накладно.

 

     Я побывал на экскурсии в кочегарке, где когда-то работал Драгомощенко, примерно через неделю после того, как его место занял другой поэт. Пространство между стеной и агрегатами внушительно: гуськом можно поставить трех слонов, а не только столы для заседания литераторов. А сами координаты примечательны: это место близ оранжереи и ботанического сада Большого университета, недалеко от Двенадцати коллегий. В начале се­ми­де­ся­тых мне часто приходилось смотреть в ту сторону из окна читального зала, оглядываться в перерыве между строчками К. Бальмонта и Н. Гумилева. Рожденные декадентами упования и образы про­ецировались на небеса над садом... А кочегарка-то — не Эдем, а преисподняя, пусть она и питает теплом орхидеи в оранжерее... Однако небеса в роли тайного флюида или галлюцинации ада — чем не концепция? Чем она хуже Платоновой пещеры? И так уж плохи морлоки Герберта Уэллса? Недаром позже их пытались превратить в демиургов. А эти Гефест и Прометеем... Кто они? Да каждый человек в реальной жизни время от времени испытывает обращение фаз, то чаше, то реже, в различных циркадных ритмах. Мы — морлоки и элои сразу. Особый вариант — копание в темной и неудобной подструктуре теста. Причем бессознательное...

 

     Неоднократно на выступлениях Драгомощенко-поэта можно было слышать возгласы из зала: "Да разве это поэзия?!", "И это поэзия?!" Непруха-Лапенков даже однажды заявил: "Драгомощенко — очень умный человек, но поэт он ……", то есть не поэт вообще. Увы, здесь у нас лишь странная туманная традиция, кого считать или не считать поэтом. Как раз Драгомощенко — поэт, но мыслитель он… Судите сами. Однажды где-то в конце восьмидесятых Аркадий Драгомощенко изрек: "Материя — это отношение". Подобное утверждение и может высказать поэт, но никак — мыслитель. И важно не содержание (его можно и подобрать, подогнать, притянуть, перевести с русского на русский), но способ высказывания. Аксиома номер один: Д. был всегда движим не какой-то теоретической мыслью и не в сторону философской мысли, но эмоцией и в сторону эмоций. А вот эмоции его были весьма интеллектуальны. С этим уже не поспоришь. Конечно, задача перепрустить Пруста, пере­психо­тро­пить Саррот и др. более касается психологии ассоциаций и представлений, но необходимость сопоставления интроспекций в этих слоях сама по себе требует нетривиальных сосредоточений.  

 

     Психологизм и духовный нарциссизм не устраняют требования поэтичности. Основная проблема в том, что Д. часто игнорирует непосредственный план восприятия, а также естественно раскрывающиеся дальние планы. Его поэзия касается смысловых проекций на различные виртуально-умо­зри­тель­ные области — фактически идет снятие ее со строчек, снятие с традиций обычного чтения (хотя и в меньшей степени, чем у Айги!). Поэзия Д. —  прежде всего поэзия свободных умствований. Я скажу больше: стихи Д. вовсе не на бумаге! Они и не в тексте, но несколько далее его, а точнее — они не перед носом.

 

    Современную традиционную поэзию можно срав­­нить со стуком неисправного механического пианино: клавиши стучат с каждым годом все правильнее, но музыки давным-давно нет. И вот стран­но: правильность таких стихов часто гораздо выше, чем, скажем, у Александра Блока или Максимилиана Волошина... 

      Я не подбираю комплиментов для Д., поскольку нахожу большинство попыток возрождения поэтичности только проектами.

 

      Сборник "Ксении" не всякому покажется ксениями (то есть подарками). В "Ксениях" я часто видел лишь сухое мастерство. Да! В "Небе соответствий" есть неравномерность стиля, невооруженным оком видно втискивание словесных пассажей в интонацию, присутствует некоторая заемность темы и дистанции от нее, но витальность там огромна. Словно в циклотроне — какие бы и чьи бы электроды ни стояли — разгоняется "поэтонами" жизненная сила самого автора.

     "Ксении" больше напоминают гербарий. А их главный герой — Кондратий Теотокопулос? Какое дело в стихотворчестве до наличия бытующей в реальных паспортах фамилии или точной этимологии? Так и выпрыгивает весьма созвучное "теос-копулос". Это вам не сорокинские землеэбы из "Го­лу­бого сала"! Кондратий, а не Кондрат, Кондратос или Доменикос. Все равно чувствуется кондрашка и одновременно "кон-драт", "драт". Полное издевательство над просвещенной публикой. Пусть даже здесь хитрое второе эго, пусть аналог проделки Чарльза Лютвиджа Додж­сона... Да что там говорить! Тель Кель Греко и всё тут! Будет в самую точку.

 

     А вот выход за пределы лирики, философии и науки: 

 

          Пепел — состояние информации,
          превзошедшей допустимую сложность.

 

    "Состояние информации" и др. Спросят: "Что за трактат? Являются ли поэтически цензурными специальные термины?" Играть в Лукреция Кара нынче не принято. И это не эссе! Требуется читать нараспев, слегка смакуя, абстрагируясь от первого плана слов и прочая и прочая и прочая... Всякому ли захочется это делать?

    Кроме того. Автологичности там не видно? Да еще кое-чего?

 

 

      Выбрать стихотворный фрагмент из творений Драгомощенко для некой сверхантологии (такой антологии, в какую за эстетические прегрешения не попадают лермонтовское стихотворение "Выхожу один я на дорогу", блоковское "По вечерам над ресторанами" — "Незнакомка") весьма и весьма сложно.

      И все же я такой фрагмент выбрал. Там нарушался синтаксис, связь мыслей и многое. Так кого это интересует? Важнее результат! Но вдруг ни с того ни с сего я испугался филологов с калькулятором в руке, заменил отобранное на более спокойную начальную строфу из первой элегии. К сожалению, выбранного я не сохранил. А наизусть мог запомнить и нечто другое.   

 

 

     Так не этот ли фрагмент я наметил?

 

Пока, одетый глубиной оцепененья,
невинный корень угли пьет зимы
(как серафимы жрут прочь вырванный язык,
                                    стуча оконными крылами),
и столь пленительны цветут — не облаков —
системы сумрачные летоисчислений.
Весы весны бестенны, как секира мозга,
и кровь раскрыта скрытым превращеньям
как бы взошедшего к зениту вещества,

откуда вспять, к надиру чистой речи,
что в сны рождения уводит без конца
и созерцает самое себя

                           в коре вещей нерасточимых.

 

                   Или этот?

                                          

"Что связует, скажи, в некий смысл нас, сводит с ума?"
Тьма
быстролетящего облака, след стекла, белизна.
Циферблата обод.
Величие смерти и ее же ничтожность,
парение мусора в раскаленном тумане стрекоз.

Никуда не уходим.

Колодцы, в полдень откуда звезды остры,
но книгой к чужому ветвясь.
И всегда остается возможность,
песок
и стоять.
И какое-то слово, словно слепок условия,
мир раскрывает зеркально по оси вещества...

     А вот что я оставил:

 

Параллельный снег.
Звериный дым ютится по неолитовым норам ночи.
Понимание заключено в скобки глаз,

                                                 покусывающих белое.


И мозг, словно в лабиринте мышь.

Ты видишь то, что ты видишь.
Мир притаился. только дичь,
 ступающая с оглядкой по ворсу хруста.

 

 

 

 

     Стайерство не касается эссе. Эссе Драгомощенко коротки и чрезвычайно многословны, порой состоят из одного пространного предисловия к чему-то, а чаще нескольких предисловий-суесловий... Фигаро там, фигаро здесь, растекаемся мыслью — хотите, мысью (белкой) — по тридцати и более древам. Здесь Драгомощенко схож со всеми постструктуралистами сразу и отнюдь не выдвигает себя в первые их ряды. Он работает в том же ключе и духе: текст у него и есть "читатель", "зритель", "интерпретатор"… Вот она суть всех этих Деррида-Де­ле­зов-Гваттари!

     И все же не надо сбивать всех постструктуралистов в одну кучу. Камлание камланию рознь. Кто-то нахваливает исключительно позднего Фуко (чаще это имя относят к структуралистам), а некто — Делеза. Для Драгомощенко Гваттари — высший авторитет. Так явные идеологические недоразумения возникли между А. Драгомощенко и руководством философского кафе на Пушкинской, 10 (не ирония ли вход с Лиговского проспекта?).

 

       Однако об исходном. Всякие стрижи летают над Парижем. Видимо, учредителю кафе, Анатолию Власову, стартовая площадка — Латинский квартал показалась совсем иной. Практически все забывают о запоздалом открещивании Э. Гуссерля и Л. Витгенштейна от собственных главных творений. Как, впрочем, Гитлера от "Моей борьбы". И без того ясно: текста не существует, он — не что иное, как фиктивная совокупность контаминаций. А логика? Любая формализованная логика, в том числе Витгенштейна, — донельзя вторична, искусственна и не является какой-то начальной точкой.

    . 

 

    В работе "Тень чтения" Д. делает вид, что не понимает смысл именования "Маленькие трагедии"… Однако ясно, что речь идет всего лишь об объеме данных произведений и авторской скромности Пушкина; никакого оксюморона нет, как нет и усложненного толкования наподобие противопоставления новой бытовости хтоническим силам античной трагедии, и близко не подразумевается "интериоризация Океана" и прочее. И все же Д. и дальше продолжает вышивать гладью по канве. Но, конечно, при этом заведомое переигрывание (логически избыточный пе­­ребор), например «Моцарт — Мосарт — МСРТ — анаграмма "СМРТ" — СМеРТ», слишком характерно для литературоведческого анализа в России, выступает в виде знака усердия, желания не пропустить ничего, собрать обязательно все грузди, какими бы они ни были.

 

      Есть тексты-междумирки, например "Подкожная зима". Пригодная для какой-то зарисовки доктрина, точнее сеть микродокт­рин, начинает претендовать на всеобщий диктат. А ну наденьте люди сброшенную кожу змеи! Но даже и красивую змеиную оболочку отодвигают ногой с тропинки.

 

     Нарушение всех мыслимых правил риторики, жен­скую логику — если хотите, абсурдизм, обычную для рассматриваемого автора игру в бисер наглядно можно увидеть в эссе "Здесь". До хлыстовского говорения "на иных языках" совсем недалеко.

 

     Что может дать серия разрозненных утверждений о ничтожных вещах? В том случае если это ничтожное не совсем уж примитивно? Надежду, что появится ничтожное откровение. А если художественной прибавочной стоимости так и нет? Действительно нет, сколько ни жди. Задача литератора — обмануть читателя. Впрочем, подобные вопросы нужно относить к собственно прозе.

 

 

      В разных текстах Д. почти всегда можно обнаружить неявную фразу А. Моруа: "А  видели  вы  когда-нибудь, как течет река?", но не только. Калейдоскопичность удивительная. Что отвечали работники Пушкинского дома, на аргумент: "Такое говорите, а у вас там в штате Аркадий Драгомощенко"? — Конечно, "свят, свят, свят..."

 

     Спрашивается: "Для чего потребны умолингвистические аберрации?" Ответ: "А хотя бы для по­дыс­кания уровня достойного для создания того, что продолжило бы, скажем, "Симфонии" Андрея Белого, скомпенсировало явный провал в начинаниях последнего. Поэзия как вид литературы разрушается. Да что травить байки! Она уже кардинально переделана, расцвела специфическими фиалками Маяковского... Этого не видят только никто — пустые места, по инерции с чем-то себя отождествляющие... Исчезла поэтическая тематика как таковая. Так попытаемся же создать поэтическую прозу. Как раз здесь не всё исчерпано. И вот роман Аркадия "Китайское солнце" (хотя, как и "Фосфор" того же автора, это скорее большое эссе смешанного типа /miscellanea — ок­рошка/ со смешанной техникой и наличием изрядных вкраплений нетрадиционной мемуаристики). Кто хочет, пусть закрасит часть предложений непроницаемой краской... Кто-то предпочтет фильтровальную установку, а некто опять ассенизационную по-маяковски... Разного много, на разное настроение. Кто-то сможет разнести по разным этажам — испечь "Наполеон". То, что останется в сиюминутно открывшемся поэтическом слое, будет весьма недурно... Напротив, известная трилогия того же А. Белого отличатся ровностью стиля, но, к сожалению, в ней утеряно многое из того, что было в "Симфониях". Сравнивать ее с полотнами-"со­на­та­ми" Чурлёниса уже никому не придет в голову. Как быть?

 

      В связи с названием можно вспомнить китайскую сказочку о сборе золота на Горе Солнца или другую — о стрелке И, убившем девять солнц из десяти. Однако десять солнц Диких (героя "Китайского солнца") — это смотрение через пальцы  (между пальцев) чужих рук.

     Сколько нам преподнесли киношек о перемене ролей писателя и персонажа? Не менее дюжины. В "Китайском солнце" герой Диких занимается подглядыванием за Драгомощенко. И правильно. Есть вещи, когда писать о самом себе становится не совсем удобным, а откровенность требуется. Если вдруг и вопреки антропологам внутри сапиенса случайно сидит неандерталец (чисто условное предположение), то неандерталец, конечно, главнее. Так и Диких гораздо важнее какой-то блеклой тени по имени Драгомощенко. Другой пример: Джугашвили отделился от Сталина, Драгомощенко — от Диких, как некогда — от Теотокопулоса. Однако моменты разделения присутствуют: Диких родился в некогда существовавших на Васильевском острове бараках, есть иной разграничивающий персонаж — некий о. Лоб. Фамилия последнего весьма красноречива. А загадочный Карл? Этот "солнечный зайчик" косвенно пытается назвать себя только к концу текста, вдруг отождествляясь с Диких... Полное впечатление того, что Драгомощенко необычным образом корректировал текст, отрабатывая возражения действительных и воображаемых критиков, пытался окончательно сбить их с толку и хорошенько запудрить извилины всех мыслимых и немыслимых читателей. Ай да Пушкин! Всех оставил в дураках! Славно припечатал! Разделить одну персону на несколько, затем эти персоны слепить, но не просто так, дабы читатель протирал ваткой каждую буковку в тексте, будь это математические формулы. Детектив-с! Попытки литературных игр в духе Павича и Кортасара есть, но их итоги не дают никакой геометрии, никакой архитектоники. Более того остается впечатления вмазывания в пластилин или иную аморфную среду. Нечто уместное в секунду или минуту становится дико нудным, когда ему придают статус вечности. Вечное мюнхгаузеновское вытаскивание себя самого из болота за волосы.

 

      Много места в "Солнце" занимают муторно-занудливые письма к возлюбленной (или лицу ее заменяющему: девочке, девушке, женщине, матери и прочая — с различными переменами и подменами) в явно заемном и безнадежно устаревшем стиле, напоминающем вирусную болезнь. Несомненной заразной болезнью этот стиль и является. Некий первичный автор как бы говорит: "Я мучился? Мучился! Так помучайтесь и вы!" Кстати, подмены — один из факторов, вызывающих раздражение: рассуждения-воспоминания одного персонажа часто переходят в рассуждения другого. Рассказчиком являются и автор и персонажи. Конечно, читателя нужно разводить, но не по-дра­го­мо­ще­нов­ски! Через несколько лет после написания "Солнца", похоже, уже и сам автор не помнил, какому персонажу принадлежит та или иная реплика — настолько края фрагментов как бы заходят друг за друга. Если в стихотворениях Г. Айги нужно подчеркивать или выделять курсивом подлежащие (иначе можно позабыть о чем вообще идет речь!), то в прозе Драгомощенко — окрашивать в разные цвета слова различных персонажей во избежание непременной путаницы.

 

     "Фосфор" структурно однороднее (пусть в нем сплошь и рядом не разделены положенными звездочками разрозненные мысли), но художественно заметно слабее "Солнца", часто посвящен очень злободневным воспоминаниям о том, кто, когда, с кем и как выпил.  

    

    Что есть "Фосфор" и "Китайское солнце?" Складывается впечатление: это механически соединенные несколько нестандартные дневниковые записи разных лет, снабженные последующими дополнениями, изменениями и многочисленными хитростями. Чем не метод? Что на выходе? А здесь дело не в безрыбье. Драгомощенко захватил не одну какую-то нишу — целый стеллаж, комнату забитую стеллажами. Спрашивается, где остальные авторы? Но авторы таки были. По стилю прозаические тексты Драгомощенко поразительно напоминают окончание "Серой тетради" Александра Введенского. Абзацы Введенского, посвященные сифилису и зубной боли, и вообще никак не отличимы от рассуждений Драгомощенко. Ни один текстолог не найдет ни малейшей разницы! 

      В спортивном магазине на Литейном долгое вре­мя была выставлена игра го. Драгомощенко — один из немногих, кто купил покрытую пылью коробку. Он же одно время очень интересовался кришнаитами и "Бхагават-гитой как она есть". Да он абсолютно всем интересовался, серфингист пролетающих идейных волн. Но "Серая тетрадь" Введенского то с раешками-полускладушками, то со смелыми попытками опрокинуть Канта и Бергсона запала ему в душу окончательно. Конечно, многие плюются, как только возьмут в руки и остальные творения обэриутов для взрослых, точнее творения обэриутов, для самих обэриутов. Кто захочет разыскивать абстрактные перлы в рутине тематической обыденности? Разве можно выставлять в качестве эталона обрезки грязных ногтей и дохлых тараканов, разыскивать "иероглифы" в потце[5] покойника?

  

     Саше Соколову можно выставить одну претензию: герои его главных произведений ("Школа дураков", "Между собакой и волком") — либо юродивые, либо около того. У Д. — часто важна оглоушенность, спутанное мышление — не сознание! Последнее-то спутать невозможно, что бы ни вещали нам психиатры! А тогда хорошее ли существо человек? У собаки — четыре ноги и хвост. Чем человек лучше? Да хоть он разгений. Очень плохо нас обманывает литература, не создает рая, небожителей или чего-то подобного. А многие нейтральные площадки скверны.

     Каковы способы возрождения "Котика Летаева" с "Крещеным китайцем", причем на лучшей основе? Теоретически представляется, для этого не обязательна помощь театрально преподносимой имбецильности или условного сумасшествия.  

      В целом прозаические тексты и тесты, похожие на прозу, у Д. как бы промежуточны между эссе и стихотворениями.

 

     В "Фосфоре" и "Китайском солнце" присутствует скрытая стихотворная "подстава" — та мутность опор для восприятия, которая более уместна для стиха, но в нем она может реабилитироваться обращением к архаике или иному. Однако в прозотекстах (фактически антипрозе) Д. ника­ко­го выкупа нет. С другой стороны, прозотексты — не статьи, а потому и сшивки восприятия железной логикой или хотя бы видимостью таковой нет. Идет игра со знаками знаков, а потому полностью подрывается также возможность той занимательности, какая напрямую присутствует при демонстрации зрительных иллюзий. Аналогии с Морисом Эшером весьма отдаленны, натянуты, но весомы. В 3D-развороте в замкнутой лестнице Эшера появляется обрыв, зияние. Маскирующее значение имеет ракурс в плоской кар­тине. Что же образует примыкание у Драгомощенко? А именно — примыкание. В нем хитрость. И это не обязательно трижды пере­хваленное бессоюзие (паратаксис). Забудьте об отвлекающих жестах в содержании, смотрите на структуру, господа! Это может быть и отсутствие разбивки на абзацы. Да и наличие положенного разделения не прикрывает немотивированного прыжка в тематике. Хуже фигового листка. Сморенный утомлением читатель этого не замечает и подобен пассажиру, уже не обращающему внимания на стук колес о стыки. Можно распрямлять рыболовные крючки, а можно — написанный как подстрочник стих и превращать его в прозу. При этом Крученых здесь не на уровне слогов-слов-стро­чек, но — оборотов-предложений-тактов-аб­за­цев-гла­вок-текс­тов. Всего творчества.

      Мы живем в то время, когда новый Розанов не требуется, а всевозможные розанчики так и прут из земли. Куда и как их приспособить, дабы не слишком пестрели? Даже постмодернизм с ними не справляется. Но розанчики ли это? Не (о)павшие ли листья, имитирующие цветочки, самосвал тридцать третий? Вот реплика для современного Мармеладова: "Сказать нынче нечего!"

      Перебои тематики формально не запрещены. Их используют, когда изображают пьяного или задумавшегося человека. А рассказчик Драгомощенко слишком надолго задумался и свински нарушает единство места, времени и действия. Тексты не для читателя, а для писателя. И что рассказчик нам  хочет сказать своей упрямой миной? То, как не надо писать? Или: дескать, сами вы прыгаете, господа. Вот и обратите свое внимание на структуру письма (тайного морлока), она у меня впереди всего. А не будете обращать и лениво проскальзывать, как привыкли, то вообще у меня ни во что не включитесь. Примите анальгин на всякий случай. Не забудьте. Скоро его в России запретят. Тогда вообще ничего не прочитаете без головной боли.

     Как-то разгромить, окончательно разоблачить или "замолчать" Драгомощенко нельзя по очень простой причине: слишком много макулатуры, изданной как за счет издательств, так и за счет средств авторов и многочисленных субсидий. Очень немногое выплывает из этих завалов. Чуть не в половине случаев оказываются весьма плавучими так называемые "спорные" или "проблемные" произведения. А создавать их не так просто, как это может показаться с первого взгляда. Есть еще одно затруднение в устранении текстов Драгомощенко: все мы мечтаем о книге жизни, о книге книг, которая могла бы быть и настольной. Если иметь в виду прозу, то сверхзаумные Джойс, Беккет, Саррот, Роб-Грийе и прочие подобные, не создав такой книги, в то же время оставляют нам туманную надежду на нее. Кто бы нам сделал Джойса более поэтичным, Беккета менее обыденным, Саррот не такой однообразной? Забудем о несбыточных сказках — важнее другое: без экспериментальной литературы самая обычная проза просто умрет, если уже не умерла...  

 

 

     Особенности способов выражаться и языка вообще.

 

 

     Д. избрал стиль некоего франсовского или борхесовского чудака-архивариуса: "...они обречены возвращению..." ("Здесь"); "...но повинуется руке, вожделеющей непонятно зачем целокупности..." ("Китайское солнце"), "...при­над­лежностью к долженствованию, полагаемому мыслью..." (Краткое осязание").

   . Есть попытка сочетать современность с давно ушедшим в прошлое и благополучно отмершим. При этом иногда прорываются откровенные нотки Натали Саррот: превращение языка в самостийный тяни-толкай, виртуознейшее воспевание ничто.

 

 

 

      О частой непоэтичности лексики мы уже говорили. Вот еще пример:

 

 

 

                         ...мальчик идет,

                            атрибутируя полет...

 

                               Тавтологии (стихотворение

 о летящей стреле)

 

       Разумеется, можно объявить о рождении языка НОВОЙ ПОЭЗИИ, о новом литературном языке и др., тем более преодолеть стереотипы, вчитаться довольно просто. Хорошо, но в этом случае новая поэзия или новая литература должна стоять сама по себе, не опираясь на костыли, да и вообще заявить о себе не только драгомощно, но и действительно гораздо мощнее, чем ныне.

 

       Многие обращали внимание на дисгармоничность системы образов Елены Шварц, наличие в ней эрзацев. Конечно, автор имеет право создавать собственный мир, однако, к сожалению, старые связи между вещами остаются, что и вызывает чувства несовместимости и противоестественности. Подобное уже вследствие статистических разбросов можно встретить в самых различных текстах. Хуже если это затрагивает заголовки. В первой строчке стихотворения Драгомощенко говорит об "Агонии лучистой кости в шипящем снеге". Кость вряд ли соответствует свойствам луча, мало кому придет в голову возможность лучистости кости самой по себе, в состоянии агонии кость находиться не может, а намек на неправильное написание словосочетания "лучевая кость" чрезвычайно правдоподобен. Может даже возникнуть мысль об ушибе руки: де прохожий поскользнулся на заснеженной тропе, упал и барахтается... После первой строчки нет тире, а потому с изогнутым по ветру кустом полыни кость не отождествляется, название "Кухонная элегия" неизбежно вызывает ассоциацию с варкой суповой кости, а на­клад­ка разных про­тиворечивых картинок и вызывает синдром пресловутого мехового пирожного. В той же элегии мы имеем: "Чай жил птенцом в узорной клетке чашки..."  Гм... Так, разве этот узор клетчат? И долго ли "птенец" там жил, пока не испарился? Или бедного птенца выпили? А лишних вопросов и быть не должно. Итак: чай — птенец. Невольно вспоминаются куриные яйца-бол­ты­ши с пленниками-тру­пи­ка­ми и покрытые слизью воробьиные птенчики, выпавшие из гнезда на асфальт. Такова ныне чайная церемония! Многое зачеркнулось в приведенном произведении. Не нужно наливать в фарфор крепкий/слабый чай и проверять будут ли на его поверхности отражения окна, неба, прочей виденности. Якобы в оправе чая-птенца, а скорее — все же краев чашки... Во всяком случае, упомянутого в стихотворении шипа кизила там точно не будет, как проблемы изгнания (?) звезды из "уравнений света" (а была она там когда?). И воззвание к бушующему потоку сознания курильщика-чае­пит­ца, и хитрый эпиграф "Догадайся, кто прислал тебе эту открытку!", и посвящение Майклу Молнару (исследователю текстов Фрейда) положения не меняют. Возражений автоматизму письма нет, но подобный метод требует особого тематического упора.

     Если читается, как поется, и песня летит в самый зенит, то вообще наплевать на все смысловые  неправильности, никому не придет в голову заниматься пустым анализом уже по другой причине.

   

     Поражает чудачеством фраза из очередной элегии:

 

                      Сны

                      Языка огромны.

 

      В отличие от круга Драгомощенко, большинство людей не подвинуты на вопросах языкознания! Для них язык как анатомический орган — нечто более живое и реальное, чем абстракция. И конечно, приведенная фраза указывает в первую очередь на него, что и вызывает комический эффект.  

 

     Употребленное в "Китайском солнце" слово "подкрылья" (применительно к насекомым, не автомобилям!) совсем не звучит, будь это хоть только образ. Правда, бывают варианты похуже: А. Кушнеру не дадут и Шнобелевской премии, за то, что он отнес тысячелистник к семейству зонтичных.

      Еще один пример из "Солнца": "Как сделать так, чтобы никто не умирал? Изобретение элемента под номером «Х»". Вроде бы простое слово "элемент" здесь оказывается покрытым контекстуальной мерзостью, поскольку неизбежно перекликается с абсолютно неуместным термином "новый химический элемент". Хе-хе! Последний может быть только сверхтяжелым. Радиоактивным. Существующим миллионную долю секунды и пр.

     "Пространство между сознанием и телом остается культуре, четкам" ("Кит. солнце"). Какой бы образ здесь ни использовался, это величайший гносеологический ляп, недопустимая гуманитарщина — опять к вопросу о Драгомощенко-мыс­ли­те­ле. И парафизиология восточного типа не даст здесь индульгенции. А вот к философским прозрениям Александра Введенского я бы не стал придираться. Он жил задолго до "информационного взрыва" и необходимых переоценок ценностей, оставаясь при том достаточно скупым на высказывания.

 

 

      Написания Ь в окончаниях существительных среднего рода ("явленьи", "тленьи", "прослушиваньи", "бессильем" и др.) выдают частый контакт с переводными виршами. Возможно, это связано и с географией первых лет жизни. Например, Драгомощенко говорил всегда с неким белорусско-се­ве­ро­ук­ра­ин­ским акцентом: "чАсы" вместо "чИсы", "Язык" вместо "Езык" и конечно "заЯц" вместо нор­мативнейшего "заЕц". Иногда он обзывал себя южанином, но остатков южно-кра­ин­ской мовы у него никогда не чувствовалось. Нечто совдружбонародно-гарнизонное — да!

 

     "На экране плыло облако, которое плыло за окном, проплывавшим по стеариновой плоскости стек­ла, коснеющего стеариновой плоскостью в пре­делах допущения перемещением проекции" Ш — Щ — Щ — Щ! Плюс ломаный язык. А был приятный посыл! Аромат Роб-Грийе в предполагаемой, но далекой бесконечности!  

 

     И стали они язык холостить... Откуда это? Увы, эксперименты требуют зануления части координат. Если в нашем мире и есть "иные измерения", то, как считают, они весьма малы — много меньше ангстрема. Вот эти-то малые дополнительные языковые измерения куда-то исчезают у многих весьма продвинутых витий, — иначе холсты не измеришь, километры поэм не отмотаешь. Так и в произведениях Д. откровенно отсутствуют блестки живаго великорускаго... Именно в верхнем слое данности, обычно составляющих особо ценимый гламур, связь с жизнью. Собственно говоря, литературный язык Драгомощенко и части его соратников — это вовсе не великий и могучий.., но международный русский язык. Страш­ная и специально культивируемая далекость от народа, нарочитость, излишняя лексическая "правильность", то есть правильность иностранца! Плюс архивариус... Упрек в сходстве текстов с переводами, книжности, мертвизне, к сожалению, верен. Меня могут неправильно понять. Возможно ли такое говорить о Драгомощенко?! Общепризнанном литераторе-под­­виж­ни­­ке! Повторяю: подразумеваю близкую игре диалекта самую верхнюю структуру языка, его одиннадцатое измерение, если хотите, нечто вроде последней и завершающей конформации белка. Вы только представьте, что бы вытворил современный редактор с кишащим повторами и плеоназмами барским языком Льва Толстого.

       Мы много раз упоминали имя Андрея Белого. Эксперименты экспериментами, но эстетически наиболее состоявшийся прозаический текст Белого — мрачная повесть "Серебряный голубь", но ни что иное. Не сверхвеликое мандро московское психопержицкое и задопятово. "Пе­тер­бург" Белого иногда издают под одним переплетом с "Мелким бесом" Сологуба. Страшная ошибка! Сологубу удалось гениально переиграть и обыграть, как в шахматы, всю предыдущую русскую литературу, уйти в высь[6]. У Белого кое-что получилось, но и конфуза этим "Петербургом" он породил немало. В начальных абзацах он даже попытался писать бесхитростно... Да не Гоголь он, чтобы такое делать! Прозаический гимн-парафраз Невскому проспекту торжественно провалился. Как и в трилогии "Москва", много странного в этом тексте, осложнения и резкие упрощения перекрещиваются, перемножаются. Никто так и не понял, для чего в авторских словах бородатый атлант неоднократно обзывается кариатидой. Предположим, Белый пред­видел грядущую пролетаризацию страны, все его намеренные "офицерá", "пóль­та" и прочее подобное отсюда. Более нелепо называние веток, ветвей и сучьев деревьев одним и тем же словом "суки"... По контексту не сразу видно, о каких именно "суках" идет речь. Похоже, Андрей Белый вполне под стать своему персонажу — сенатору пытается хотя бы немного позабавиться плоским юмором. И у автора, и у персонажей до смеха Чехова[7] и его героев — миллиард верст. Зато лик Достоевского почти рядом. 

 

      Итак, новый век на дворе, но Драгомощенко часто произносит бессмысленное слово "любовь" в бессмысленном значении. Никакого индивидуального наполнения... Это что-то вроде "хорошего человека" из аксеновской "Бочкотары".

 

      А вот постоянно употребляемое Д. нецензурное слово "чарующий"... Оно перестает раздражать толь­ко тогда, когда его произносишь не по-русски, с драгомощеновским акцентом. Этот странный долгий слог "чАА" (вместо короткого "чИ").  В Ленинграде Аркадий якобы попал в литературный кружок Д. Дара, а затем — В. Сосноры. О Даре заявлений делать не буду, но сильнейший  акцент Сосноры ни у кого не вызывает сомнений. Подобное идет к подобному. Однако нельзя не упомянуть: нарушения В. Соснорой орфографии и синтаксиса весьма изящны, органичны и словно бы взяты из некоего реального интимно-шутливого сленга, вовсе не иностранного. Даже лучшая часть интернетовской "олбании" отступает и замирает.

      Кровь и прочее не играет значения. Важна языковая среда первых трех-четырех лет жизни. Афанасий Фет в качестве поэтической вольности частенько допускал косноязычие, но оно прямо противоположно лихому косноязычию уже упомянутого Айги. Косноязычие Фета — любовь с первого, а не с четвертого взгляда. И никаких упреков кому-то! Биография Демосфена отлично известна. Сирень цветет, когда ее ломают. Аналогично ведут себя язык и литература, особенно русская. А сколько в ней "полуварягов", причем на первых местах!

 

     Пусть Аркадий Драгомощенко часто избыточен, а в вышеуказанном измерении недостаточен, но у него есть заслуга: ему удалось доказать сохранность языковых возможностей. По творчеству большинства стихоплетов видно противоположное; после них книгу современной русской поэзии хочется захлопнуть и никогда не открывать. Многое определяет не читатель, а слушатель публичных выступлений. А слушатель оживляется, когда читают смешное! У нас на плаву — сатира и юмор! 

 

    Ложные темы, спотыкания, недоумения, прочие недостатки относительно приемлемых поэтов прошлого я отношу (как и у Драгомощенко) к различным производным некраткости. Обычно литератор всегда пишет больше, чем надо. Увы, если он вдруг будет производить слишком мало вещей, ограничится изящными миниатюрами, то рискует потерять способность к письму. О вульгарной чисто практической стороне дела, неразумных требованиях издателей я умалчиваю.

 

                                      *        *

 

     Долгое время А. Д. выращивал в себе переводчика, выращивал иногда с пользой, иногда во вред собственному поэтическому творчеству. Мало быть хорошим переводчиком, нужны и поэты, которых следовало бы перевести. Одно время я даже собирался поставить на нынешней англоязычной поэзии крест. Во многом на ней крест и стоит. И все-таки чудо свершилось: в переводах Драгомощенко поэтом — автором шедевров — оказался Гёльдерлин нашего времени — Роберт Крили:

                                    

 

           Ни вперед

           Ни назад

           Не двинуться.

           Пойман

  

           временем

           его же мерой.

           Что думаем

           о том, что думаем о —

 

           безо всяких причин

           думаем, чтобы

           думать и только —

           для себя, в себе.

 

 

     И всё же мы говорим о Драгомощенко, а потому напоследок следует привести именно его слова, пусть даже раскритикованные за откровенную и наглую нехудожественность, нефилософичность и антинаучность, но теперь уже несколько впитавшиеся в разумение читателя:

 

 

              Пепел — состояние информации,
              превзошедшей допустимую сложность.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ЗАМЕТКИ ЗА ПОЛЯМИ

 

 

 

 13 сентября 2012,

Звенигородская, 22

 

 

 

      Говоря о войне 12 года и литературе можно вспомнить не "Войну и мир" Толстого, но, скажем, тексты Анри Бейля — Стендаля — человека с той стороны — или "Былое и думы" Александра Герцена (первую главу).

 

       У этих авторов иная манера письма, другое отношение к излагаемому.  Сообщаемое ими заведомо не смотрится абсолютной истиной: Герцен только доводит до читателя мнения, много раз им слышанные в детстве, а Стендаль весьма лукав. Для него битва на Москве-реке (Бородинская битва) якобы событие менее важное, чем оперная ария, а весь наполеоновский поход только интермедия между дву­мя музыкальными спектаклями, один из них ("Тайный брак") состоялся в Дрездене, а другой ("Милосердие Тита") — в Кенигсберге по возвращению из России. Однако это поверхностное отношение к военным трубам делает авторов ближе к ответу на различные больные вопросы наподобие "Что делать?" и "Кто виноват?".

 

      Как известно, Толстому не дали Нобелевскую премию оттого, что он кощунник. Граф Толстой был своего рода предтечей панк-рэп группы "Ярост­ные киски" — "Pussy Riot". Зато Томас Манн, десятилетиями позднее (1929 г.), оказался более достойным претендентом: просвирками не бросался и вроде бы слова Вольтера "Ecrasez I'mfame!" в кредо не превращал. И роман "Будденброки"  (1901), и многие другие произведения мировой литературы стали возможны благодаря полотнам Толстого: "Война и мир", "Анна Каренина". Речь идет о структуре и новых формах детализации как действия, так и размышлений героев. И все-таки в большей степени настольной книгой литератора может считаться "Анна Каренина". Описания военных действий уводят литературу в сторону от эстетики, нарушают рисунок повествования, романы и повести превращаются в эпос. Список кораблей принято прочитывать до половины, Одиссея смотрится художественней Илиады. Да и главный роман ХХ века — джойсовский "Улисс" именуется именно "Улисс", а не "Илион". 

 

      И все-таки подобные закономерности имеют отношение к суммарному окончательному эффекту, но не к истокам. Если бы Толстой в начале творчества не написал "Севастопольских рассказов", то, возможно, не состоялся бы как литератор, а писателем-профессионалом он никогда себя и не считал. И в письме Фету даже радовался, что ... больше никогда не напишет дребедени подобной "Войне". Здесь работают слова Ницше: "Боль заставляет кудахтать кур и поэтов". Конечно, война во многом убивает литературу вообще. Не будь в литературе военного пласта, она оказалась бы на несколько порядков совершенней. Война и любовные истории портят литературу. Сколько можно повторять фабулу Дафниса и Хлои? Похожие фабулы помогают кое-как дотащить повествование до среднего уровня, но вести ее далее они бессильны. Необходимо иное. С другой стороны, война (как и эротика) делает прозу острее.

 

      Сравним ту же "Войну и мир" с "Анной Карениной". В "Анне" толстовски положительны Каренин и Левин-Лёвин. Ничего не говорит слово "Лёвин"? Вронский и Анна — отрицательны. В обоих текстах важны духовные поиски героев. Однако очень ли приятен читателю носитель таких поисков Лёвин? Эмоционально он не намного лучше Нехлюдова из "Утра помещика" или "Воскресенья". Лёвин — как бы немного тюфяк-с. Правда, Пьер Безухов — тюфяк еще больший. Однако за гранью быта смотрится птицей высокого полета. Похоже, происходящие исторические события это усиливают. Духовно Пьер даже сходен с Иваном из "Братьев Карамазовых" Достоевского. Чувства, устремления Андрея Болконского не особо оригинальны, но военные события придают им особый статус. Возможно, без оставленного в прошлом неба Аустерлица и щебет Наташи Ростовой не превратил бы в восприятии Болконского ветви старого дуба в мыслящие тростники...   

 

     Приближаемся к трактовке истории. О фельд­­маршале Кутузове многое что сказано. Однако термин "педофил" в его отношении не особо играет.  Прежде всего крепостник есть крепостник; на вопросе педофилии как-то не заострялись и в начале ХХ века. Кроме того современные "прокуроры" признаются сами: 10-12 летние девочки, которых полководец одевал для благоприличия казачками и помещал в опочивальню, уже были замужними. У живых мужей они и отбирались. На место старческого пристрастия можно поставить и бытовую хитрость: возможно, от теток было больше проблем. Для Толстого Кутузов вовсе не трус, не "кофейник", не лакей[8], не придворный льстец. Автор "Войны и мира" наверняка немало знал о бытовых качествах прототипа своего героя, но пожелал от всего этого абстрагироваться, наделил его собственным мировосприятием, сделал его средоточием русской народной души. Кутузов — персонаж, проникнутый духом екатерининского времени, не хуже и не лучше других колоритных фигур из той эпохи. Мне представляется, Толстой таки сумел охватить в Кутузове литературном главную суть Кутузова исторического. Еще бы: поведение полководца вписывалось в толстовскую концепцию войны. Чем плоха байка: "Кутузов спит, а война идет"? Вполне по-толстовски.

 

      А вот и обещанные больные вопросы. В 1812 году и раньше в умах русского общества царил сумбур. Одни и те же события одни и те же лица в разное время оценивали по-разному. Во многом можно согласиться с современными мнениями Н. А. Троицкого (1931-2014) и  Е. Н. Понасенкова на описание политической конъюнктуры того времени, а мемуары и письма аристократов выглядят разоблачающе. Корсиканское чудовище не собиралось завоевывать Россию. Конкретно в войне 12 года повинен Александр I, имевший обязательства перед силами, приведшими его к власти. Действуй царь более логично, эти силы имели некоторый шанс убрать его с трона. А этот царь не был Петром Первым, Иваном IV и казался даже гораздо слабее самодура Павла I. Шовинистические на­стр­оения в обществе, желающем взять реванш после Тильзитского мира[9], цены на зерно и прочее[10] гораздо менее значимы.

 

       Есть некоторые параллели между обстановкой  перед войной 1812 года и войной 1941—1945 годов. Перед последней — секретные протоколы к пакту, в 12 году — дозволение Наполеона продолжить границы России до Дуная, положительное отношение к успешным действиям России в войне с Турцией. А ведь Константинополь был как никогда близок, больная мечта всех царей.  Черное море потеряло бы статус сероводородного гальюна. Ныне это море известно тем, что в нем находится одна русская дизельная подводная лодка! В 12 году Александр прославился тем, что начал снимать полки с турецкой границы и бросать их к границе с Польшей. Поляки несказанно обрадовались, стали мешать правду с фантазиями, слать доносы и гонцов к Бонапарту, а он не верил, не верил точно так, как Сталин в 41 году сообщениям о планах Германии.

 

      В связи с описываемым не хотелось бы говорить "о роли личности в истории", как-то подчеркивать значение "личности". Что такое личность? Личина, маска, фикция, условность. Личность — сокращенный иероглиф иного. Более важно сознание, будь оно явное или скрытое.     

 

      Имеем ли мы в виду греховные соображения отцеубийцы царя или брожения в головах вельмож (а то и хитрые идеи британского форин-офиса, ведущие к экономии на сухопутных операциях)  — 1812 год как бы говорит еще раз: "Сознание первично, а материя исчезла, ее никогда и не было". Кто знает, быть может, и литература важнее жизни? Весь смысл в искусстве, а не в печенках и селезенках?

       Когда опрокидывается небо — улетучивается всё, включая искусство. Живы пунктиры и многоточия.

 

 

 

              

 

 

 

 

АЛЕКСАНДР ГРИН

 

                                              27 июля 2010 г, СПб.,

                                   Звенигородская, 22

 

 

 

      Сегодня у нас приятный момент разделенности: секция прозы с живым литературным процессом идет по своему расписанию, а юбилеи, праздники, прочие зарубки — по-своему. Впрочем, есть нюансы, в которых живое и музейное сходятся.

 

       Вне нюансов у Александра Грина находят массу противоречий, парадоксов… И всё-таки на самом деле речь может идти только о противоположностях. Так, произведения Грина многие считают одновременно интересными и скучными, но лучше сказать, что в текстах Грина присутствуют признаки как интересной, так и скучной литературы, что в них есть признаки как новаторства, так и заведомого повтора. Много раз упоминаемый в гриниане Безумный Эдгар — на особом положении: сходство Грина и По достигается не столько за счет подражания, сколько за счет духовного родства. 

 

     Грин имел богатую биографию, в начальных этапах даже сходную с биографией Горького. Конечно, личный опыт неизбежно переходит и в литературу, но в основном творчество Грина вызывает мысли о чисто кабинетном писателе. Довольно часто Грин, прежде чем начать новую вещь, должен был принять так называемое мозговое слабительное — как следует начитаться. Иначе процесс писательства абсолютно не шел.

 

      Скорее всего, было бы лучше, если бы Грин выбрал себе более спокойный удел. Можно привести в пример множество людей, которые испортили себе жизнь и творчество, избирая поприще моряка, геолога, лесника и др., ради литературного материала. Не всякий может быть Джеком Лондоном или Хемингуэем. Можно привести в пример аналогичную инициацию. Константин Бальмонт выбросился с этажа и стал писать гораздо лучше. Но как мы знаем, падение с высоты обычно приводит к другим последствиям. Если бы Чехова в его 18 лет мы сразу отправили в Сибирь и на Сахалин, то ныне о Чехове никто бы и не знал. Часовым механизмом нельзя забивать гвозди.

 

 

      Грин начал творчество, когда серебряный век еще не кончился. Но ничего серебряного (духовное родство с "предтечей" символизма Эдгаром По неизбежно за рамками) в текстах почти Грина не найти. В этом заключена более общая трагедия: если русская поэзия продолжала благополучно существовать, невзирая на падение символизма и декаданс декаданса, то русская проза испытала глубокий кризис. Он продолжается и сейчас! Действительно в 4 году начала прошлого века умер Чехов, в 10 году — Лев Толстой. Прозаиков сравнимых с ними по значению уже не было. Более того — подобных фигур  русская земля больше не рождала.

 

      Проблема в том, что Грина невозможно сравнивать и с писателями, действовавшими при его жизни. Например с Алексеем Толстым. Алексей Толстой был величайший технолог: мог менять формы письма, как перчатки, из ничего, мог сделать всё. Александр Грин таким виртуозом не был. И тем более Грина и близко нельзя сравнивать с Горьким. Максим Горький обладал всеми качествами, которые потребны писателю-титану. Другой вопрос в том, что на Горького совершались различные покушения. Мы знаем только 1/10 того сверхчеловека-Горького, каким он мог бы быть…И главным убийцей Горького был Короленко. Необычайный инцидент можно сравнить только с известным преступлением Белинского перед Некрасовым, Евгения Рейна перед Бродским.

 

      Итак, более всего Грин тяготел к переводной приключенческой литературе. А своеобразие Грина можно видеть в особым образом окрашенном психологизме, в отношении героя к самому себе. Нередкая лихорадочность, болезненность этого вектора только поверхностно может корреспондироваться с обычным для западной культуры сплином или декадансом. 

 

      Я считаю, что главное у Грина не романы и повести (явный диккенсовский трафарет, основа для "тканья"), но рассказы, такие как "Крысолов" и "Возвращенный ад". Можно назвать "Серый автомобиль".

 

     Некоторые события, относящиеся к гриниане.

   

      Фильм "Господин оформитель" (режиссер Олег Теп­­цов, сценарий Юрия Арабова, музыка Курехина) — чрезвычайно редкая удача. Не всякому литератору так везет при экранизации.

 

      Малоизвестное событие гринианы. Очень  давно в Академии художеств я видел работу студентки-дипломницы — аллегорическую статуэтку. В ней Грин — внешне не похожий на себя — был представлен в виде обнаженного мальчика, стреляющего из лука в зенит. 

 

                           

 

 

 

 

 

 

ПРИВЕТ ОРГАНИКЕ

(о творчестве Г. Айги)

 

      Тексты Геннадия Айги выглядят очень простыми и привлекательными, когда на них смотришь издалека. Они кратки. В них нет смысловой перегруженности. Почти нет нарратива. Они напоминают серебряный век. Однако мало кто читает Айги. Попробуйте его почитайте.

 

     И комментаторы у Айги есть. Но смотрят они куда-то вбок. Диссертации защищают. А Сергей Бирюков в своем Тамбове? Говорит-говорит. Для кого? Норовит опустить самое главное. Вспомните позитивистов — собеседников Лёвина из романа "Анна Каренина".

 

     У нас немало любителей абстрактной живописи. Обычный обыватель пожимает плечами, когда видит "абстракцию", дескать, ничего не понимаю. А что там понимать? — Наоборот, любитель живописи разводит руками, когда обнаруживает на выставке обычного обывателя. Если какой-то чувственной или умственной трансценденции нет, то ее нет. Не обязательна. Видимость преподносит сама себя. На собственных уровнях.

 

      Да, но изобразительные массы связаны одним холстом и в стороны не разбегаются. А как быть со словами, будто бы надерганными из разных восприятий?    

 

    И музыка. Уже давно привыкли к додекафонии и прочему. Шнитке — так Шнитке. Колтрейн — так Колтрейн. Звук — дело насильственное. Пролезет — и когда не захочешь, воссоединится в памяти с другим звуком.

 

       А слова иногда топорщатся. Ничего не образуют.  "...писалось туго и читалось туго..." — это скажите своей мамочке. За чистую монету такое не примешь.

 

     Крайние проявления символизма, имажинизма, акмеизма, а часто и сюрреализма выглядят родной стихией, тем, что и должно быть. Они открывают реальность, скрытую за пленкой стереотипов.

 

      С футуризмом дело сложнее. Он-то пытается реальность сотворить. Может покуситься на грамматику и сам словарь, корни-суффиксы-префиксы-окон­ча­ния. Запросто перепишет значения. Все волны аван­гарда примыкают именно к нему.

 

    Умерло то. Умерло это. Футуризм остался в живых. Там и сям вступал в брачные отношения. Например, с конструктивизмом, сюром, экспрессионизмом. Очевидно, за счет этого выживал.

 

      Кроме того, он разнообразен. Можно видеть глухой и открытый футуризм; и, подобно року, тяжелый и легкий. Тяжелый футуризм все знают из учебников. Пример легкого (таки воздушного) сюрофутуризма — Ганс Арп.

 

     Айги визуально напоминает Арпа, но вовсе не таков. Это глубочайшая мимикрия!

     Попробуйте, обустройте "сопротивление" и "затруднение" в очень простых по внешним признакам виршах. У вас это не получится. Как это выходит у Айги? Никакого "Дыр бул щыл" у него нет. Сравнение восприятия смысла с осязанием — еще куда ни шло; упор в сопромат откровенно кинестичного уже несет куда-то в кузнечно-прессовый цех. Как-то не хочется подставлять стихотворные строчки под кувалду и паровой молот.

      Владимир Маяковский более походил на литейщика. Бродил по берегу моря, бормотал, бормотал, сливался со СТИХией. Затем разливался по формочкам рядовой СТИХотворной обыденности, правда, чуть-чуть измененной. 

     Городить подобный огород можно и дальше: с аппроксимациями, интерполяциями, экстраполяциями.

 

      Есть и другой подход к Айги: вначале почти полный филологический анализ замысловатых мест (а то и просто чисто субъективной зауми), и только затем — нормальное чтение. Предварительное рассмотрение мелких абсурдов (с возможным их растворением сознанием читающего, элиминацией) снимает абсурд в восприятии целого текста.

     Остается налепить на каждое стихотворение наклейку:

 

           Перед употреблением взбалтывать!

 

   Только так достигается максимально возможная гомогенность, исчезает то, что при быстром ПИТИИ ТЕКСТА кажется нерастворимыми конкрециями и палками, костями и косточками. Иначе не просто подавиться — задохнуться можно.

 

                                           *     *

   

    Итак, читаем по новой методе. С утра пораньше. О вечере забудьте! Что там видно?  — Гм-мм... Обычные стихи. Почти без обращений к потустороннему миру. Почти без трансценденций. А он и не объявлял себя символистом.

    Некий "абсолют" так себе чувствуется, но умеренно. Пастернаковская терпкость в наличии... А это не есть чистая духовность. Явное присутствие чего-то анатомического, чего-то вкусового, среднего между осязанием и обонянием, как бы и корой дерева отдает и обдает... Правильно говорят: "синестезия". Небо потерявши, кушаем землю. "Ангелы опальные, светлые, печальные блески погребальные тающих свечей..." — И у легчайшего поэта Бальмонта иногда намешано. За счет отождествлений. Но он грызть ножки стула и лизать на морозе металлические предметы не заставляет!

      Данный способ освобождения от предмета-объ­екта имеет странные побочные эффекты. Да это, господа, другой вид искусства: тонкая органическая поэзия, работающая на защемлении смыслов. При отсутствии перегруженности оными. А сам акт защемления, ущемления, незримого удара и пр. тонким не назовешь. Это для каждого индивидуально. Отсутствие мигрени обещать невозможно. Плохо другое: Айги заставляет проживать свои стихотворения, а не читать их. А с какой стати мы их должны ставить куда-то на первые места? Был бы поэт неким эфирно-зе­фир­ным существом — тогда другое дело...

   

   Супрематизм — не течение. Супрематизм — граница.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

               

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ЗОЩЕНКО

 

 

 

       Начну с плохого. Читать и перечитывать Михаила Зощенко не стал бы и под угрозой расстрела. Его тексты — уже архив, но такое было не всегда и, видимо, не всегда будет: время от времени этот автор будет всплывать из забвения.

 

      Зощенко у меня ассоциируется вовсе не с Ахматовой, но — с Заболоцким. Есть нечто общее также у Зощенко и Маяковского, у Зощенко и Андрея Платонова. Тридцатые годы — зощенковский пик, акмэ. "Замешалась тиной советская мешанина…" Всем известное мурло лучше всех показал именно Зощенко. Какое-то то время творчество Зощенко было под спудом, но в середине семидесятых рассказы Зощенко стали перепечатывать тонкие журналы, наподобие "Авроры". И звучали эти рассказы чрезвычайно актуально, актуальнее, чем когда-либо… В чем дело? А в том, что стала показывать коготки контркультура, ее веяние ощущалось и без самиздата. Творческие озарения андеграунда оказались весьма близки духу Зощенко.

 

       Конец восьмидесятых — время жуткой линьки и смены кожи. Куда уж там до Зощенко! Его нагло обогнали. Однако в 92—95-е годы явилась последняя вспышка зощенковской актуальности. Еще бы! То было время малиновых пиджаков, белых носков и прохаживающихся близ лотков с матрешками характерных персон, прибывших с мест не столь отдаленных и весьма дальних.

 

      Есть авторы, выходящие на универсальную человеческую волну. Это, например, Лев Толстой. (Столетие его памяти почему-то замыливают!) Есть авторы, использующие разные частоты, вызывающие интерес в один период одним, в другой период — иным. Это Достоевский. И авторы-попрыгунчики, имеющие то разнообразие, то универсальность, то эмоциональную монотонность, то технологический рационализм, а то — всё вместе. Это Тургенев. Зощенко, конечно, разнообразен, но не настолько, чтобы быть олимпийцем. 

 

      Закон Геккеля можно применять гуманитарно: приобщающийся к литературе одновременно проходит ее развитие заново. Тексты Зощенко здесь неотъемлемы. Вот слова уже народные: "Будущее русской литературы — ее прошлое". В этой  фразе есть коварство и двусмысленность.

 

 

 

 

 

 

                                        

 

 

 

 

 

 

ПУТЬ БРО...

 

 

 

     Текст начат за здравие и хорошо начат. Окончен — за упокой. На одной механике. Да и всю трилогию следовало бы подсократить. Много лишнего. Много повторов. Поменьше бы ударять молотом...

     Авторы стремятся к творению однодневок, заранее кладутся на лопатки, превращают удачнейшие замыслы в черепки, не стремятся быть великими. 

 

     Еще один писатель. Павел Крусанов. Его безукоризненный роман "Где венку не лечь" ("Ночь внутри") достоин высочайшей премии. Только вот беда: "Венок" уже написал Маркес и назвал его "Сто лет одиночества". А новые тексты Крусанова? Масса эстетических удач. Но при этом — однотипные поездки по сельской местности и ловля жу­ков! Такая тематика мигрирует из одного произведения в другое. Многочисленные описания застолий, чистка зубов. Ро­ма­ны — не сценарии, черт (или Мураками) возьми!

 

      А сверхновые тексты Сорокина и Крусанова? Эту Кысь, которая туда прыгнула, следовало бы высечь!

 

      Кстати, Пелевин и Сорокин после, э-э-э, …третьего и, соответственно,  пятого года: кто на самом деле писал их тексты? Интересуетесь? Тогда профинансируйте мат­линг­вис­тов, дабы доподлинно разобрались. Правда, еще в прошлом тысячелетии газета "Гуманитарный фонд" (и не только) вворачивала нам хитрую песню об Александре Курносове (не Крусанове) — авторе всех текстов Сорокина. Комментариев по этому поводу не было. А начиная с вещицы "День опричника" и за Курносова (хи-хи!) пишет кто-то другой?  

    Зато Пелевин до ДПП, уж точно писал сам. А затем? Хотя бы частичное его участие (иногда неуклюжее, композиционно лишнее) чувствуется! Это вроде бы не только байки и побасенки в хвостах… И то слава великой пустоте!

 

    Замечание. Вполне понятно: без матлингвистов и прочих исследователей многое из написанного после зачина "Кстати…" можно считать только  хохмой-вопросом. Не обязательно моей.

                               

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ЕЩЕ РАЗ О ПОЭЗИИ

 

 

     Поэзия имеет довольно косвенное отношение к стихотворчеству. Ярче всего и острее всего поэзия и философия выразимы в музыке, но для самой музыки (она универсальна!) подобное слишком эпизодично, более исключение, чем правило. Поэзия есть и в живописи, зато недвусмысленных примеров наличия там же философии я не могу припомнить. (Есть исключительно наметки. Необходимой пронзительности нет ни у Босха, ни у Дали, ни у Эшера.)

 

     Поэзия в литературе (но не поэзия как формальный вид литературы!) только способна принять более развернутую форму.

 

     Поэзия в литературе как явление более управляемое (чем поэзия в жизни, музыке, живописи и др.) может иметь три задачи:

      — быть мнемонической зацепкой, своеобразным консервантом иной поэзии, фиксацией восприятий визионера-поэвидца;

      — быть инструментом поиска особых высших восприятий;

      — и наконец, инструментом создания поэтических восприятий через их представление.

 

 

 

 

 

СТАРПРОЗА

 

Спич

 

Звенигородская 22,

7 сентября 2011 г

 

 

      То были тяжкие времена соцреализма, диамата, истмата и прочая. Следовало ли в это время заниматься прозой или гуманитарными науками? Золотой век ленинградского филфака (20 — 30-е годы) давно закончился, товарищ Жданов завернул потребные ему гайки. Талантливые люди стремились не в литературу, но в точные, естественные и отраслевые науки, но при этом сохраняли свои гуманитарные устремления. Тогда-то и возникло странноватое словосочетание "физики и лирики".

 

      Ныне цены на газ связывают с ценами на нефть. Довольно часто и прозу можно поверять поэтическим измерением. Например, тексты Платонова и Зощенко вполне перекликаются с поэзией обэриутов. Однако если на Руси всегда существовал площадной мат, то в шестидесятые годы вдруг возникла площадная поэзия. В литературе могли находиться только наиболее приспособленные, а мы знаем, что морозоустойчивые растения никогда не дадут роскошных цветков или плодов.

 

      Событием шестидесятых был абстрактный рассказ Василия Аксенова "Победа", именуемый в народе "Гроссмейстер". Под стать этому рассказу оказалась игровая "Повесть о затоваренной бочкотаре", но в ней Аксенову не удалось подкупить советских критиков грубо пририсованными поисками хорошего человека. К сожалению, затем этот автор отошел от дававшейся ему с большим трудом малой прозы. Некоторые его вещи были явно вымучены, насильственно исторгнуты (особенно это видно по тексту "Жаль, что вас не было с нами"). В конце концов, Василий Аксенов заставил себя полностью овладеть технологией романописания, но механически созданные произведения не стали шедеврами, даже весьма примечательный по тематике "Остров Крым". 

 

 

 

     Нишей для многих писателей оказалась научная фантастика.

 

  

 

 

 

 

 


                         
  СЕПУЛЬКИ



    Сепульки — специальные мягкие трубки для соития ардритов. Не изготавливаются промышленностью. Имеют природное (естественное) происхождение. Кто против такого определения?

 

    Интуитивно вопрос должен быть ясным при первом чтении соответствующего места в "Звездных дневниках". Видимо, подобная трактовка термина была близка первоначально и  С. Лему, однако в дальнейшем он стал мистифицировать вопрос с художественной целью. А когда вокруг сепулек возник ажиотаж — конечно, стал усложнять проблему и уклоняться от банального ответа на шквал вопросов.


   Смысл слова "сепуление" прямо выводится из указанного значения слова "сепульки".

   Сложнее говорить о сепулькарии, но число предположений по расшифровке термина должно быть невелико.

 


        ПОЯСНЕНИЯ И УПРОЩЕНИЕ



     Высказывание "своей цветовой гаммой напоминают мягкие пчмы" нам говорит, о мягкости сепулек, их неискусственном происхождении. Расцветка каких-то искусственных предметов могла бы быть любой. Разумеется, догматически исходя только из логики, можно заявить: "сепульки — не трубки", но такое заявление как раз усложняет образную картину, изобретает лишние сущности. Нетрубками могут как раз быть сепулькарии — надо думать и о морфологии слов.

 

     И если попавшаяся Ийону Тихому энциклопедия все-таки — "турусы на колесах", изготовлена мошенниками (как утверждает профессор Тарантога в дополнительном тексте Лема "Осмотр на месте"), тогда остается в запасе более простой вариант определения:

 


    Сепульки — специальные трубки для соития ардритов



 

 

 

 

 

ФИГУРА В СКОБКАХ

 

 

 

      Текст С. Носова "Фигурные скобки" не так велик, хотя разброс эпизодов по часам и минутам[11] несколько напоминает джойсовского "Улисса". Объем не тот, поскольку отсечено заведомо лишнее, избыточное. На каком-то десятке страниц возникает представление о гениальности произведения — и автор мгновенно прячется, подменяя свое письмо стилистикой человека якобы воплотившегося в Мухина (заурядного покойного друга главного персонажа книги — Капитонова; сам Капитонов — математик и феноменальный отгадыватель задуманных двузначных чисел).

    Дневник "Мухина", к языку которого начинаешь привыкать, заканчивается. Перед нами возникает масса диалогов. Всё хорошо, всё отлично, даже занимательно, но возникает ужасная мысль: "Носов-драматург побивает Носова-прозаика!". Вообще у нас существует проза сама по себе, а есть пришедшая из периода публичных чтений проза, полученная расплавом пьесы, проза филдинговско-дик­кенсовской алхимии. Признаюсь, мистер Пиквик мне не по вкусу. Аналогично мы имеем двух Достоевских: Достоевского "Братьев Карамазовых", прочих подобных полотен и Достоевского  малых произведений, таких как "Двойник", "Бобок", Записки из подполья", "Крокодил", "Скверный анекдот"... Второй Достоевский  мне нравится гораздо больше.

      Итак, театр, но театр Носова начинает мешаться с цирком и тем самым, что в тексте и описывается. Возникает особый род саморефлексивности или саморефлективности, как иногда говорят. А здесь неизбежны парадоксы. Бросаются в глаза чисто художественные аспекты.

      Первый. Мы имеем формалистическую наработку. Как правило, в подобных случаях творящий поворачивается спиной к читателю или зрителю, решает собственные задачи, но у Носова в  наличии чрезвычайная занимательность.      

      Второй. Занимательность занимательностью, но она оказывается-таки дробями искусства для искусства. Это беспрерывные самодовлеющие загогулины и антраша, начинающие замыливать стремительно отодвигающиеся на задний план смыслы.

 

      Далее пошла игра почти в духе коротких аксеновских рассказов. Ералаш. Иногда фарсоподобность. Но без буффонады. Слишком важен таинственный вектор в сторону возможных разгадок, предполагаемой искусственной отсрочки разрешения событий.

 

      Сюжет и композиция? Отсутствие отчетливых объяснений происходящему? Невозможность уяснения творящегося с первого взгляда? А вспомните Харуки Мураками! Вот мастер подобных вещей. Ведь вершина вершин ПРЕДВКУШЕНИЕ, а не то, что за ним следует. Почему бы с этим не поиграть, не поиграть как следует! Основной герой — фигура недосказанности. Если так, то приходится ее прятать, как бы брать в скобки. Есть и подмены действия: ожидалось, должно быть одно — совершается совсем другое. На всем протяжении повествования. Многочисленные фобии Капитонова зара­нее нас готовят к появлению такого феномена, как укрывание за скобками. Наиболее важное действие идет за кулисами, читателю его не представляют. Правда, особо внимательный читатель увидит многое, что скрывается при беглом чтении, возможны расчудесные толкования действия, и главная загадка текста не вопрос "почему?", но "для чего всё это да еще таким образом и столь откровенно?"  Фамилия "Мухин" будто бы поперек текста указывает на обычную муху, что живет в холодильнике исчезнувшего изнутри себя Мухина[12]. А какова акцентуация на актере из сериала! Героя, какого он играл, убили, и теперь он невинным образом лицедействует, там же играя другого. Ясный намек на того, кто поселился в освобожденном теле Мухина!

      Демоны-ма­кро­маги имеют вид обыкновенных лю­дей: Архитектор Событий — сквалыжный вонючий бомж, страшный Пожиратель Времени страдает рвотой, Господин Некромант почти ничем себя не выдает. А главный герой Капитонов (четвертый из подобных персон, фигура в скобках), по одной из версий прочтения книги, вообще ничего не подозревает ни о своей роли, хтоническом питонст­ве, ни о своем потенциальном могуществе, например способ­нос­ти к телекинезу. Несколько по-дру­го­му заземлен "над­мир­ный" координатор человека, все­лив­ше­гося в тело Мухина: таинственный закадровый Попра­ви­тель — не дух, не психиатрический голос. Он даже кашля­ет. Словно это обыватель, звонящий по телефону прямо в мозг, а то и прямо так говорящий, будучи — правда — невидимым. А однажды Поправитель заявился в ванную в виде хилой моли, заставил поправляемого выключить там свет и сделал ряд прелюбопытных наставительных заявлений. Моль — разумеется — какой-то посредник, а сам Поправитель — будто бы обычный земной человек с довольно ограниченными возможностями. Его функции и посвященность в тайны ничего не меняют. 

 

     Многие не удовлетворены концовкой. При том есть возможность обрезать текст на несколько фраз раньше. На ударном месте. Без нЮнИфар, направленных на взбалмошную дочку[13] и др. На "пелевинской Монголии" (на этот раз разреальной), на встрече старых попутчиков, внезапном обнаружении... незаметно съеденного времени. Но я заметил странность: современные прозаики любят давать по полдюжины завершений сразу. И никто их не переубедит в необходимости сокращения. 

 

      Не имеет смысла проводить сравнение носовских скобок с Einklammerung у философов, бесплодно разглагольствовать здесь можно сколь угодно долго. Даже без заменителей феноменологического остатка. Однако нужно считаться с названием текста. Есть вариант, при котором скобками можно объявить сам текст. Помним: собственно текст автор в скобки не заключил. Можно прислушаться к героям романа, к тому, что именно они помещают в скобки и чем эти скобки считают. Загадки остаются. Но ясно: помещаемое в скобки — это скрываемая или скрытая реальность, скрываемые слова и мнения. Не без усиления, ибо скобки фигурные, да еще тройные. Здесь намек на фрактальное, но без него. Выражения "круглые скобки" или "квадратные скобки" куда менее звучны, ни на что не намекают. А многозначность слов "фигура", "фигурные" куда более к лицу художественному тексту. Сверх прочего поясняющие круглые скобки противоречат идее текста. Его задача манить тайной, а не выдавать сокровенное или лукавое.

      В композиционных скобках оказывается не только части дневника[14] "Мухина", но и фрагмент данной взамен оперы пьесы. Любопытна реплика актрисы:

 

      У меня иногда появляется ощущение… что мы совершенно несамостоятельны… Будто принадлежим какому-то причудливому миру, кем-то придуманному...

 

     В самую точку!

      Городить огород и далее не требуется. Для субъекта, вселившегося в тело Мухина, скобки — замена магического круга или магической черты. А это частью рудимент, частью атавизм первобытного восприятия. Да и к самому творчеству, искусству временами применяют высокопарно-ба­наль­ное выражение "магический крис­талл". Скобки будут хотя бы в таком виде.

 

      Теперь главное. В литературе есть проблемы сравнимые с теоремой Ферма или гипотезой Пуанкаре в математике. Так некогда я задавался вопросом: "А возможна ли практическая дегидратация Мураками, то есть способ сходного начиненного таинственностью, письма без обязательной воды?". "Фигурные скобки" Сергея Носова оказались ответом на этот вопрос.

    Конечно, Носов — не такой уж Мураками. Для связывания нитей его сюжета требуется концентрация внимания и феноменальная память, либо — многократное чтение. Только вот незадача: при повторном чтении может куда-то исчезнуть часть того, что виделось и отчетливо представлялось при чтении первом. Словно перед глазами была другая книга или иная ее редакция. Предельно загадочные, недостаточно проясненные или двусмыслен­ные элементы в фабуле всё равно остаются, но кто против этого? 

 

 

     В произведении фактически сосуществуют несколько исключающих друг друга пунктирно намеченных сюжетов. Весьма вероятна сюжетная линия с незаметно состоявшейся смертью Капитонова и вселением в его тело другого человека. Ее признаки: живая муха в холодильнике (как в случае Мухина), Капитонов начинает заключать свои послания в фигурные скобки (как человек, вселившийся в Мухина), целый день он, не замечая, носит очки, хотя никогда их раньше не носил, на собрании магов его вынесли за скобки (вариант: наоборот внесли), и др. Соответственно в самолет садится не сам Капитонов, но другая персона вселившаяся тело Капитонова, но пока еще не осознающая факт вселения.

 

     Менее вероятна смерть жены Мухина, невзирая на  при­знаки: увлечение  на последних страницах теми же скобками, получение странных "вестей из Монголии".

 

    Там и сям рассыпаны моменты, из которых скрытым образом исходят разные варианты прочтения. 

      

    Итак, роман Носова особого рода сжатый гипертекст без гиперссылок.

     

        

 

 

 

 

 

 

 

СИМВОЛИСТЫ

 

    

 

     На Руси символизм — пока высшее литературное направление. Возможно, так и не преодолеют, не побьют этот рекорд, фактически воплотившиеся, а не ожидаемые или теоретические возможности. Само название "символизм" не совсем адекват­но. Главное у этих поэтов — интенсивность и трансцензус.

 

     Гиппиус. Пресвятая Мадонна символизма.  Имен­но она Царица поэтесс, русская Сапфо, а не какая-то Ахматова, но дама она странная. Чем-то темным отталкивает эта туберкулезница. Умна, остроумна, но порой страшна во всем и особенно ужасна внешним видом, хотя существуют чрезвычайно прелестные, чудеснейшие изображения. В буйстве противоречий есть аналогия с обликом "рощинской" (райволской) избранницы Апол­­лона — Эдит Сёдергран. Как поэт — гораздо сильнее Мережковского, бесспорно входит в десятку лучших русских поэтов. Другим дам, кроме нее, там нет.

    У Зинаиды Гиппиус достаточно похвальных претензий, но из отобранных ею 88 стихотворений разных авторов для антологии 1917 года, нельзя принять 88. Пусть здесь мож­но из разных текстов со скрипом вырвать строф семь. Образцы любовной лирики — полдюжины страниц — сами собой просятся в другой переплет.

    Художественная проза? С этим у нее неважно: поражает обыденность, отсутствие эксперимента и даже серость[15].

    

     Бальмонт — чемпион по числу шедевров. Наше всё. Главный гений. Волшебник русской словесности. Пускания петуха, то есть срывы в поведении, жизни, творчестве общеизвестны и простительны.

 

     Блок — самый острый и пронзительный символист. В молодости был сверхгением. С возрастом стало увеличиваться число механически созданных произведений. В третьестепенных малоудачных стихах изумляет не столько банальность (как у многих соратников), сколько спутанность и смысловая нескладность. Зря он так погряз в эротической тематике. Вино убивало, постепенно превращало в робота, но и давало. Любовь отнимала главное — тексты, строч­ки, буквы. Озарения-то ее слишком сход­ны между собой со времен трубадуров. А главная нота одна и та же. Конечно, частично поэтическая инициация  пошла оттуда (у многих она идет только оттуда!), но далее? Попусту растрачен гигантский потенциал. Такого не было ни у кого на этой грешной земле. Внутриутробный сифилис? Гм... Только на некоторых портретах что-то проскальзывает характерологическое, специфическое. Сойдет для ме­ди­цин­ско­го атласа, но прямых доказательств нет[16]. Л. Менделеева упоминает совсем другую похожую болезнь, менее опасную. Даже Пушкин писал стихи "с меркурием в крови".

    Публика прощает Блоку неровности таланта и делает его священной коровой за некоторые удачные любовные стихотворения, а кое-кто — аж за "Двенадцать"! Я считаю Блока одним из трех[17] лучших русских поэтов за мистический полет. Именно поэту он не только дозволен, но и необходим. Ученому и философу от подобного надо держаться на расстоянии.

 

     Федор Сологуб. В поэзии достиг вершин. А мог сгинуть в провинции. Уловил саму сердцевину декаданса. Наитием и методом аппликации сюжетов сотворил лучший русский роман начала XX века. Не будучи ни на гран прозаиком! Его прочие большие тексты (меру соавторства с А. Чеботаревской установить сложно) — фи! — "Бесу" и в подметки не годятся.

      Брюсов. Достоин памятника уже как создатель издательства "Скорпион" и журнала "Весы". Мастеровитее всех. Много блеска, невзирая на формализм. Трудно подойти с пасквилями, однако нельзя оп­рав­дать чрезмерную склон­ность к эпическому, историческому. Лучшие строки (6­–8 стихотворений), увы, написаны в XIX веке. Человека словно подменили! Продолжал риф­мовать еще двадцать с лишним лет. В отличие от Блока и других, у него нет откровенной подгонки строчек и смысла под рифму, но, к сожалению, он выпекал свои сборники без перлов, как блинчики. Полтора десятка. Зачем? Для чего?

     Белый. Как поэт не хуже раннего Брюсова. Порой ярче. В теурги не особенно просился. Маловато метафизики. Оттого увлекся антропософией. Ко­нечно, зря он учился не на гуманитария, зря так много сил отдал прозе и мемуарам.

     Волошин. Нехилая комплекция. Редкость для тех, кто себя расточает. А еще художник, дошел пешком до Парижа. Верю: не врет, или  почти не врет (где-то мог и проехать). Чего в нем не хватает? Чего ему не хватало? Трудные вопросы. Вроде бы всё было. Однако остается слабый признак сожаления. Есть тоска по чему-то. Перечисленные выше хватили больше звезд. Не могу упирать на вторичность или на спонтанную вовлеченность в волну. А не тайный ли он волхв? Похоже, умел отводить глаза всяким разным таким-сяким. Возможно, здесь владел тем, что Андрею Белому и не снилось. Не исключена и житейская хитрость.

 

      Мережковский. Ох эти лавры Лютера! Подлинный удел — стихотворные миниатюры и критика. Исторические романы? Этот жанр, как правило, не попадает в большую прозу. Беллетристика. Никакого отношения к символизму. Проза Брюсова и то гораздо изящнее.

      Вячеслав Иванов. Суховат. Все-то его тянуло к гербарию. Башней прославился больше, чем творчеством. И все-таки шедевры есть, а в них — такая игра звуков, такие редкие эстетические оттенки, кои другим поэтам попросту не снились. 

     Сергей Кречетов. Невзирая на особые обстоятельства, не слишком преуспел в салонах. А тогда это было важно. Относительно удачна только вторая книга. Как издатель в нюхе на новые веяния, новые имена часто опережал Брюсова. Романтик.

      Владимир Соловьев. Пара-другая достижений имеется. Смог стать вдохновителем. Излучателем. Ложным пророком. Уже этого достаточно.

      Иннокентий Анненский? Не буду делать подарки Кушнеру. Черты протоакмеизма. Стихи гораздо хуже, чем у Фета и Минского. Пусть и с "глянцем центифолий".

      Константин Диксон. Упоминают редко. Поздновато родился этот Надсон, возведенный в куб и квадрат.

 

     Есть еще три десятка имен, в том числе пред-, пост- и парасимволистов. Алексей Толстой и тот пытался. Пролог к "Хождению по мукам" лучше "Хождения по мукам". Приписывал Блоку некоторые черты Бальмонта. А как страшно презирал!

 

     Разумеется, классический стих устарел, слишком точные чугунно-бетонные рифмы современных поэтов раздражают. Даже относительно новаторские. Стоит ли думать о символизме сейчас? А больше-то на Руси ничего не было. Не-е-е-чем гордиться. Плохо пишем, господа-товарищи. Полный, провал и в тематике. Емкости со шкварками, а не поэзия.

 

      После символистов

 

      Что там у нас? Конечно, Гумилев и Есенин.  С прочими как-то хуже. Хлебников? Заслуживает всяческих похвал. Председатель земного шара, но ребенок еще тот. У него и больные строчки чрезвычайно гениальны.

 

      Бессмертные строфы (и немало) можно наскрести у Игоря Северянина.

 

      Сюрреалисты? Почти не было у нас. Будущее русской литературы — ее прошлое. Позор на наши головы.

 

     Мандельштам? Ясно, совсем не графоман, писал кристально до геометричности, но взлететь выше неба ему не дано. "Математики" вообще не летают. Потому не падают. Убегая от трансцендентного, акмеисты уходят и от пустословия, но взамен ощутимой потери потустороннего объекта ничего не получают.

 

     Пастернак? А что у него, кроме февральских чернил? Терпкость, терпкость, терпкость. Всеволод Рождественский и то написал стихотворение. Прав­да, Пастернак подготовил глубочайшую яму для Арсения Тарковского, Ивана Жданова и многих, многих. Вот и ползайте в ней. Даже у Мандельштама был блеск...

 

     Не пишите, братцы, о бытовщинке. Это для юмо­ристов-эстрадников и массовиков-затейников. 

                     

      Георгий Шенгели? Всё про него забываю. Вроде бы новый Брюсов, на новом этапе. Технически куда сильнее Блока, но однообразнее. Шедевры есть. Вот только вещи его часто смахивают на перевод и сильно пахнут европейской поэзией. А сама европейская поэзия славится сильной подмесью архитектуры. А это не всегда приятно. И разумеется, в ней много структурной избыточности, многословия. Ряды архитектурной монотонности идут Шенгели, когда он говорит о "пересыпчатых барханах", переливчатых огнях и подобном.

 

      До символистов

 

      Тютчев. Фет. Фет, Тютчев.

     

       У Державина — "лиры и трубы".

   

       Одно стихотворение и пара вольных переводов у "немца" Жуковского.

 

       Если у "француза" Пушкина (субъект особого культа, просветитель!) взять о "праздном черепке" или о "цветке, засохшем безуханном" и включить в антологию, то оскорбятся ярые поклонники, побьют камнями. Примут за автологичное. Гм... "Положен сюда зачем?" 

      Господа! Кто видел переводы лирики Парни? На что они похожи?

 

      У Лермонтова "...волнуется желтеющая нива",  "...как будто он хочет схватить облака". Хорошо для подростков. А больше сам дух! Направленность! То, чего ни у кого не было. Человек знал и видел вещь в себе.

 

     Тютчев. Фет. Фет. Тютчев. У Тютчева не слишком разнообразна форма. Ныне писать как Тютчев — уже нельзя. Не верьте рассуждениям совпиитов о русской просодии. А дабы не упереться в похожий на подстрочник голый верлибр, надо искать "неклассические", пусть малозаметные, особенности русского слова.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ПРИЧИНА

 ПАДЕНИЯ СИМВОЛИЗМА

 

       В России не было, нет и, возможно, не будет ничего, кроме одного явления — символизма в поэзии. Лобачевский, Чайковский, Менделеев, Кандинский — одинокие как бы саморождённые фигуры, противостоящие окружению. Поэты-сим­во­лис­ты зажглись целым созвездием. Символизм в иной языковой среде был значительно слабее, провален уже недостаточной степенью концентрации и тематически. А березки растут также в других странах. Наука и техника — дело международное. Привязанности, привычки — насильственны, даже родной язык. Русская проза подрезана на пути к своему Эвересту: Гоголь, Достоевский, Толстой, Чехов — еще чуть-чуть модернизма и... — никакого ожидаемого аккорда. Когда очнулись, испарился модернизм вообще. А русская философия дважды уничтожалась в самом зародыше. Проснулись: философией уже никто не занимается, отпала вместе с метафизикой, а одно без другого практически невозможно. Научной или философской интроспекции не существует. Себе на пуп (а заодно в нирвану) смотрят лишь йоги.

 

     Итак, символизм. Но он исчез. Оставил гораздо меньше следа, чем акмеизм и футуризм. Параллельный пример: Кандинского выдавили из России, но абстракционизм дважды возвращался: и к нонконформистам времени бульдозерных выставок, и к художникам времени перестройки. Сейчас абстракционизм не запрещен, но почти не дышит, хотя именно он не завершен, не видел своего акмэ и недостаточно исследован. Однако важно другое — все-таки возвращался. По символизму ни публика, ни пииты не вздыхали. А если вздыхали, то не слишком энергично.

 

     Казалось бы, ответ на вопросы о падении нужно искать в причинах возникновения. О подобном я не думаю. По своему метафизическому качеству символизм должен быть. Обычные рассуждения о закономерностях его возникновения представляются смехотворными, притянутыми за уши. 

      Враждебно встретили? Так враждебно встречают многое. Как клеймили сюрреалистов! А теперь от сюра не избавиться. Он — повсюду! А в искусстве он теперь — прием.

 

     Формально не так плоха гипотеза об исчерпанности. Мол, исчерпаны источники и темы, подобно тому, как исчерпываются месторождения драгоценных кам­ней и металлов. Де закончилась золотая жила. Однако русский символизм достаточно многообразен, не ограничивается хрестоматийными примерами. Кро­ме того, еще почти не использовались выходы за грань классического стиха.

 

      Важна проблема восприятия. Взгляните на многочисленные антологии. Ведь воспринимают не того Блока, не того Федора Сологуба. Ищут бытовое, близкое себе! При этом высшие экзистенции Блока — эти высоко бегущие по карнизам "улыбки, сказки и сны" — многим представляются пустыми абстракциями, а не чем-то живым и дышащим. Позднего Блока ценят больше, чем раннего, а должно быть наоборот! Откуда же здесь сохраниться символизму, если у символистов выбирают вовсе не символизм, а побочное!

 

      Мой ответ: "Символизм убит мурлом мещанина". А таким духовным мурлом становились даже следующие за символистами поэты, не говоря уже о других обывателях. Генетически исчез тип человека, необходимый для особого виденья, ушла некая приходившая со звёзд волна.

   

      Интригует не сама новая реальность, но ее откры­тие, первые тропки по ней.

 

 

 

                                        

 

 

 

 

 

ВЕРЛИБР НЕ ОСВОБОЖДАЕТ...

 

       Верлибр не является полностью свободным стихом, поскольку обычно в нем формально недопустимы элементы поэтической ритмизации, иррегулярные, случайные или даже необычные по расположению  рифмы, скрытые от беглого взгляда. Считаются крайне нежелательными ассонансы и всякая преимущественная опора на гласные. Да и аллитерация не приветствуются. Оказывается чуждым белый стих, хотя и здесь вполне достижимы раскованные варианты, комфортные для современного восприятия.

      Намек на античные размеры? Долой! Существуют апологеты "чистого верлибра", которые гневно вычеркнут из готового сборника всякое отклонение от кажущейся им нормы, обязательно обеднят мело­ди­ку.

 

     Именно поэтому можно попытаться использовать термин "освобожденный стих". Где-то неплохим было бы название: "Плавный нерифмованный стих", но оно оказалось бы неточным, поскольку моменты, препятствующие возможности грубого скандирования, мало разрабатывались, а слово "рифма" мно­госмысленно, да и специально ставить задачу абсолютного избавления от рифм творчески непродуктивно. Хотя лучшая рифма — подсознательная, та, которой не видно. Судите сами: классические рифмы давно приелись, а рифмы особо изощренные часто превращают поэзию в… прозу по содержанию из-за понижения тематики, опошления интенции. Подгонка под рифму в лучшем случае может увести только куда-то вбок, в имитацию.

 

      С одной стороны, чистый верлибр плохо прививается на русской почве, нередко отталкивает, с другой стороны, в нашем мире классический стих стремитель­но устаревает, уже устарел. Нель­зя бесконечно подстраиваться под достижения позапрош­­лого века. Вре­мена давно изменились. Нужно искать некоторый про­межуточный путь. Однако для этого требуется определенная критическая масса — набор примеров предельно удачных свободных строк. При этом главное в выборе — борьба не с формой, но — с бытовщиной. А именно заигрывание с бытовщинкой — главный грех современной поэзии. Он регулярно поражает от 90 до 98% произведений. Некоторые пииты при чтении своих творений, подобно соловушкам, испытывают некий чисто телесный горловой оргазм, но читателя подобное мало интересует.

 

 

 

 

 

 

ЭСТЕТИЧЕСКОЕ КРЕДО:

 

 

1) модернизм себя не исчерпал;

 

2) главное содержание художественного произведения — особого рода метафизика, никак не отображаемая аппаратом философских концепций;

 

2) высшие достижения России — не наука и техника, а шедевры поэтов-символистов;

 

3) партия большевиков вытолкнула Россию за пределы культурной ойкумены;

 

4) неявным образом линия большевиков в искусстве продолжается и сейчас;

 

5) лирика в чистом виде (без примеси бытовой трюистичности, социально–психологического) прак­тически исчезла в Европе в 80-е годы ХХ века, в России — на 50—60 лет раньше;

 

6) проза комбинированный вид искусства, подобный кино; он меньше освящен музами, чем музыка, поэзия и живопись; современная поэзия впитала в себя многие недостатки прозы.

 

                     

                   

А БЫЛ ЛИ МОДЕРНИЗМ?

 

    В полном смысле его и не было. Только отдельные блестки.

 

    Формальным признаком модернизма можно считать не столько схематизм, сколько отказ от мимесиса. Говорить о схематизме в музыке и лирической поэзии практически не приходится. С определением сущностных характеристик модернизма дело обстоит значительно сложнее. Нужно иметь в виду каждое из направлений.

 

     Импрессионизм. Постимпрессионизм. Одни обе­ща­ния. Слишком много обыденности. Портреты, жанровые сцены — это плохо. Метафизики почти не найти.

 

    Фовизм, экспрессионизм — здесь малозаметные подвиж­ки, выдающиеся произведения — редкость.

 

    Символизм. У большинства гениев символизма не более пяти примечательных стихотворений. Истинно символистических. Проза? Ох, как худо здесь с прозой. Живопись и музыка? Где-то в хвосте всего.

 

    Акмеизм? И говорить о нем не стоит. Лучшие вещи Н. Гумилева ближе к символизму.

 

    Футуризм. Чрезвычайно беден шедеврами. Их почти нет. Вместе с конструктивизмом чаще приписывают к авангарду[18]. Эгофутуризм Игоря Северянина — нечто отдельное.

 

     Имажинизм. Отдельные строфы Есенина. И всё на том.

 

     Абстракционизм — единственная надежда прогрессивного человечества. Увы, только надежда. Все-таки чувствую, открытия здесь будут. Абстракционизм не умер! Ясно, что надо требовать с художников: 1) разного рода отрыва от плоскости, стереометрии; 2) чувственности бесчувственного помимо всякого Роршаха. Поэзия здесь в вечно зачаточном состоянии.

 

     Сюрреализм. Пара вещей у Ива Танги, что-то у Дали. Много плакатоподобности. Шел как-то криво и по касательной. Сейчас едва теплится. Больше в качестве художественного приема.  

   

     "Авангардный" джаз, минимализм, нью-эйдж. По факту это довольно часто модернизм. По технологии — типичный постмодернизм. Оценка? Да так как-то. Метафизика местами пробивается, но одного настроя для ее восприятия мало. Повторное прослушивание часто режет уши.

 

*      *

 

     А что могло бы быть? Чего бы хотелось?

 

     Антиструктурализма, контрструктурализма, боль­­шей трансформации, уничтожения обыденного плас­та вообще. Живого, а не мертвого абстракционизма! Беспредметной психоделики! Глокой куздры без ста­ромодной зауми! С сюром и трансом! Это в искусстве. А в жизни? Ответы — как всегда. На последней странице задачника.

 

     Ясно одно: проект под названием "модернизм" еще не завершен. Главная проблема — в поиске его скрытых потенциалов. Враг модернизма — массовая культура.

 

 

 

 

 

 

 

 

О ДМИТРИИ БЫКОВЕ И НЕ ТОЛЬКО

 

 

Ad marginem

 

                                 "Так вот он, каков мир прекрасного!" — воскликнул Клоп,

 влезая в щель

между холстом и подрамником

 

      Речь не идет о Дмитрии Быкове поэте или прозаике. Читать или слушать вирши Быкова не собираюсь. Пусть это делает кто-то другой. "ЖД"? Поражает гладкописью и страшной разбавленностью, трюизмами. Поль де Кок, но в иных координатах, с иной эмотивностью. Лучшей гиперболы не подобрать. Могу констатировать: у ряда быковских рассказов и "Орфографии" очень удачное начало. Дальше моего пыла не хватило. Пусть здесь буду виноват я. Однако Быков подвизается на особого рода журналистике, прямо связанной с художественной литературой. И здесь он проходит в любые двери. Хоть стой, хоть падай, но проходит. Что с этим поделаешь?

     Итак, Дмитрий Быков. Для многих он — суперпросветитель. Память без границ. Большой энтузиаст. Кроме того, у Быкова есть такой ресурс, который одним словом не обозначить. Применять здесь псевдонаучный термин "психосоциальный" не хочу. Этот ресурс сильно умножен благодаря работе Быкова в качестве журналиста. И? Зачем я вообще пишу эту прокламацию? Меня заставил Афанасий Фет. Вы только представьте картинку: паломники любуются эдемским источником, но вдруг из кущи выскакивает Дмитрий Быков и наступает на волшебную скважину грязной сапогой.

 

     Поставить на одну доску Фета и Некрасова, да еще заявить, что Некрасов лучше... Извините! Хвалить кадавра Некрасова (был духовно убит Белинским[19], превращен в живую агитку, приложение к газете) имел моральное право только Бальмонт[20]. Страсть Быкова к ложной поэтизации прозаизмов не выветрить. Фет[21] написал одиннадцать стихотво­рений, больше тридцати великих строф. Возможно, именно их Дмитрий Быков пролистал, а скорее, проявил толстокожесть. А ведь в названных текс­тах Фет гораздо разнообразнее и тоньше Тютчева. Вообще говоря, душа Быкова не соткана из нужных эфирных субстанций, не тот он человек, чтобы оценивать даже начало Серебряного века, не говоря уже о Фете. Быков — не эстет, а журналист. Кастальский ключ и Парнас — не для него. Именно журналистика толкает в объятия Некрасова, Маяковского и к сугубо прикладному Блоку, скажем — к Блоку "Двенадцати". Грубо говоря, репортеру — репортерово. "Случаи", интервью, сбор информации, а также якобы большая журналистика: газетные передовицы, обзоры, трактовка событий — с одной стороны, а вершины поэзии — совсем с другой. Одновременно эти вершины несовместимы с масскультом и тем паче с "важнейшим", коим является кино. Нельзя быть и там и там. Сценарии, фабулы, как правило, пошлы. Делалщики сюжетов словно бы не замечают паразитическую сущность эмоций.

    А эпическое именно в поэзии  устарело в середине ХIX века. Трактаты в стихах по истории и химии сейчас производят одни чудаки.

 

      Фет критикует лермоновское "Выхожу один я на дорогу" за повествовательность, сюжетность, а точнее, за отсутствие одноцентренности.[22] Правильно делает! Быков, на­обо­рот, всеми фибрами психеи норовит вычленить из стихотворных текстов прозу, именно ее видит и рассматривает. Даже из Ходасевича пытается извлечь некоего Теркина (то есть чисто эпическое), декламирует Ходасевича, словно поэму Твардовского. Порой Владислава Ходасевича самого обвиняют в преступлениях против чистой поэзии, но их куда меньше, чем у поздних пиитов наподобие Бродского. Немногим поздним поэтам удавалось частично выбираться из ямы, в которую их свалило, да и то с помощью ломки синтаксиса (Г. Айги, А. Драгомощенко).

 

     Быков сам сочиняет вирши, да еще якобы "по всем правилам"? Ну и что? Беда в том, что он ничего не смыслит в поэзии как стихии, поэтичности как таковой. Нельзя верить ни одному его слову, когда он пытается ранжировать поэтов: де этот поэт второго эшелона, а этот первого… У нас гигантское количество версификаторов-ремесленников, зацикленных на концах строк и связан­­ных круговой по­­рукой. Долгое время Литинститут и всевозможные ЛитО занимались идеологией и устаревающей стихотворной техникой. Перезанимались. И то и другое их обеднило. Идеологию отбросили — и ничего не осталось, кроме Аз, Буки, Веди. Квашня переквасилась, создала массу ходячих функций без содержания. А среди них есть и таланты. Вот они-то и спиваются, сгорают. Стремление к наполнению лирики эпическим и эротическим возникает при наличии технических навыков и отсутствии светлых мыслей в голове. Прежде всего поэзия — это поэтичность, особый экзистенциал, который не все или не всегда воспринимают в неиспачканном виде. Он может быть даже в изобразительном искусстве, музыке.

 

     Хорош, очень хорош Дмитрий Быков. Только взгляд на литературу (особенно на поэзию, та-та-тА-та та-та-тА-та, нар-ра-тив люб, нар-ра-тив!) глу­­боко советский, узкоцеховой, с аберрацией.

 

      Высшие авторитеты и учителя Быкова — из дремучего соцреализма. Так Нонна Слепакова не хотела видеть леса за кривенькой ольхой, не могла слышать слово "модернизм", не представляла искусство вне мимесиса. Вся­кие там Дали или Пикассо оказывались у нее апостолами человеческого уродства. Даже пальчиком по­ка­зы­ва­ла, где у человека что должно находиться по истинной природе вещей[23]. По крупному счету и не было у нас поэтов после Хлебникова. Зачеркни советские вир­ши жир­ным крестом — мир не изменится. Дегенерации в совпоэзии Быков почему-то не замечает, а она началась еще до Советов, с крахом младосимволизма, с прельщением Гумилева, Северянина и Есенина периферийными настроями, с неожиданным тормозом и усталостью, которые четко видны в творчестве Волошина. Советы возвели наметившуюся дегенерацию в четвертую и прочую степень. Но странная вещь: хватает советских поэтов, что создавали из подстрочников немало гениальных переводов–переложений, но не написали ничего стоящего своего. Даже тогда, когда писали в стол. Поэты были, но поэтов не было!

 

     Разумеется, в отношении к поэзии Быков не одинок. Так А. Генис вдруг поставил стихи Цветаевой и Ахматовой впереди планеты всей. В чем дело? А в том, что этим поэтессам немного попустительствовали большевики. Видно, не добрался Генис в свои 14—17 лет до больших латвийских книгохранилищ и получил не тот импринтинг. У Ф. Со­­логуба много неудачных стихотворений, не меньше, чем у Бальмонта и Гиппиус. Однако Сологуба никто не клянет. Ведь Сологуба не слишком рьяно ругали советские критики — вот в чем причина. Оценивать нужно по шедеврам, а не по графомании и общественному настрою. Подобно Быкову Генис временами проговаривается, но делает это куда скромнее. Как-то бегло, а потому особо себя не изобличает.

     Почти все нынешние пииты и почитатели пиитов недалеко ушли от советской поэтики, её примата чувственного примитива в лирике.

 

      Универсалы исчезли. Каждый берет из буреморя стихоплетства какой-то узкий спектрик и в нем живет, всего прочего не воспринимает… Однако Быков — феномен. Никому не показалось странным, что, почитывая стишки, он постоянно подхихикивает? Голос становится сахарным. Что это такое? Ужас, кошмар! А здесь еще восхищение Маяковским. Отнюдь не ранним. Уже наступившим на горло собственной песне! Возникают смутные подозрения… Привет пармским  фиалкам!

     А Брюсовым вообще доконал. Знает ли вообще Быков разницу между красотой и механикой? Какие там властительные связи между контуром и запахом цветка! И речи о том нет.

      Стало обидно за Валерия Брюсова. До 1900 года он был великим поэтом[24], затем — самим символом символизма.

     Вот еще свидетельство, о том, что медведь на ухо: "…Андрей Белый – это просто великий писатель, чего там говорить, великий мастер. Гениальный прозаик, довольно интересный поэт". Конечно, наоборот! Десять поэтических фрагментов-ше­дев­ров[25]. Когда у большинства расхваливаемых Быковым стихоплетов — ни одного. Несомненно, Дмитрий Быков выбирает пиитов, тем или иным макаром похожих на самого себя, а стишки у него обязаны быть бытовыми побасенками, сварганенными по схемам Агнии Барто. Какое-то извращенное представление о медитативной функции искусства.

    Проза А. Белого — в основном только проект сверх­прозы будущего, задел для следующего рождения. Семь избранных мест из поэзии Брюсова могут показаться сильнее десяти мест из Белого, мастеровитее, но в целом стихи Белого кажутся свежее. Все эти "рогороги", "берегов перебой", "вос­куренные небеса", неожиданная фруктовая палитра. Архивная плесень на подобном не растет. А вот кое-каких "серьезных" поэтов она проела на­сквозь. Независимо от того, в каком веке они жили.

 

    Нет хороших переводов Рильке? Давно прозревшая истина! Надо не коверкать, а переводить  верлибром, даже не белым стихом. Возьмите хотя бы "Im alten Hause" из "Larenopfer" и переведите как случайный текст, без попыток выполнения какого-то творческого задания. Только не объединяйте строки. Полученное, скорее всего, окажется чем-то большим, чем подстрочник. Важно и другое: ранний Рильке почувствуется сам собой.

 

     Интуиция у Быкова периодически прорывается через всевозможную колючую проволо­ку. Общие знаменатели в связи с этим у меня с Д. Б. есть, скажем, обвинение некоторых литературных бонз[26] в отсутствии метафизичности (хотя слово "метафизика" Быков понимает в поповском и условно-обывательском, а не в философском смысле). Другое — некоторые идеологические стержни. Разумеется, за исключением эстетики, этики и его странной теологии. Я категорически против биологически удобного мышления с помощью сердечной мышцы. Вот пример дамской логики Льва Толстого: "Когда я думаю о боге, мне становится легче, а значит бог есть". Много похожего можно видеть у Быкова. Он выставляет слово "люблю" в качестве синонима очень большой категории слов и словосочетаний. Ведь это так выгодно и социобиологически полезно! Да и теплее становится на душе! Где-то мы всё это слышали… Не буду уточнять.  До 2020-го года Дмитрий Быков почти не раздражал своей религиозностью, хотя частенько ее выставлял наружу. Зря это делал[27]. Плюс неостывающий интерес к фильмам о бродячих мертвецах… Можно догадаться, чем подогревается его вера. Спрятанным за тюлевую занавеску страхом смерти. Эта занавеска — не что иное, как представления о… бессмертии. Такие представления бессмысленны, поскольку сущее безлично, имперсонально, а всякая индивидуация иллюзорна и в конечном итоге смехотворна, она — что-то вроде детской сказки о Карлсоне, который живет на крыше. Разумеется, мировоззренческое уточнение может противоречить исходному коду самой этой индивидуации — особой внутренней музыке. Потому-то восточные мудрецы и поют мантры, продолжая ее (куда деваться!), хотя и ведают о великой пустоте. Другой модулятор —  излишняя приземленность, материализм. Мир иной у Быкова архаичен, наполнен земными образами и даже людьми. Он у него — всего-навсего продолжение посюстороннего мытарства. Тогда нужны щетки для этого "чистилища". Быков  развел много проповедей об этой околомозговой буферной области. Падение во ад смущает? Куда-то запропастилась душа души… А суть поэзии — вне корпускул и структур!

      По Быкову, атеисты — люди озлобленные. Это даосские и буддистские монахи? Имели место и у них эксцессы, однако на пару порядков меньше, чем у адептов авраамических религий.

    Быков так-таки мечтает о мире посмертия, без конца об этом говорит… Так вот. Душа Дмитрия Быкова (если такая существует) никогда не попадет в некие высшие сферы, поскольку слишком плотна, тяжела, землиста и чрезмерно привязана к человеческому муравейнику. Если она случайно куда-то и взмоет, то вскоре падет вниз. В крайнем случае, какое-то время погоняет по очень низкой орбите. Почему так? А потому, что чистая поэзия и есть транспортное средство в мир иной. До Дмитрия Быкова и легиона его "учителей" это не доходит.

 

    Россия — литературная мастерская мира? Уже сто лет — нет! А была? Меньше века! С Гоголя до Чехова включительно. С Тютчева до смерти символизма. 

        

*    *

 

     С критикой прозы вроде бы проще, много совпадений в оценках, но нельзя согласиться с отношением к Саше Соколову. Кого интересует, вторична "Школа для дураков", третична, либо вовсе нет! Это очень сильная вещь, концентрированная, даже не без самобытности. Правда, "Между собакой и волком", "Пали­санд­­рия" — на пару порядков слабее.

 

     Через подпольного человека Достоевского Быков как-то уж поспешно перешагнул, не заметил в нем главного. Да, много в этом убогом, загнанном в угол запальчивом герое от Смердякова. Нет в нем красивой живости Грушеньки, невзирая на сходство протеста. Зато есть скрытый в мерзком паутинистом коконе зародыш богочеловека, первосубстан­ции. Отход от эмоций — чистая логика — отход от логики и рождение той точки опоры, о которой мечтал Архимед и до которой так и не дорос Витгенштейн. Оказывается, на атомарном уровне вполне можно поднять самого себя за волосы… Да здравствует, ее величество Автономия! В конце концов Достоевский — учитель Ницше, а не наоборот. Другой вопрос, что Достоевский как гениальный певец великой мелкой пакости слишком уж мелочен, лишен лихой молодцеватости. За это ярый ницшеанец Горький его и невзлюбил. И все-таки нельзя путать три вещи: иррациональное, алогичное и дологическое. Это разные пласты. Увы, совершенно разный пласт теоретическая и практическая части "Записок из подполья". О последней. Даже если сам Достоевский конкретно не поступал подобно своему герою, то это в его духе: унижать униженных и оскорбленных, отвешивать оплеухи трактирной прислуге и прочее. А чаще мысленно доводить эти унижений до предела. Яблочко от яблони.

        

     Нужно ли, по Быкову, заставлять школьников читать Чернышевского? Вряд ли. А вот несколько общих соображений о "Что делать" у них в тетрадочках должны быть. Между Достоевским и Чернышевским можно видеть не только различия, но и много общего. Это какая-то сухая черно-белая эстетика, идеологическая заголенность. Издавать кни­ги этих авторов можно на очень плохой бумаге, в невзрачных переплетах.

 

     "Я — профессионал! — заявляет Быков, — я знаю, как вызвать у читателя чувства…" Под чувствами он подразумевает не нечто экзотическое, суперэстетичное, но сугубо бытовое, рядовое и без того надоевшее. К чертям собачьим нужны лишние переживания на мотив дважды два четыре. Казавшееся когда-то любопытным, новым после отбрасывания догм классицизма, в современном мире таковым не является. Требуется принципиально иное письмо, иные задачи. Сценарные курсы (путь Валерия Попова) — не лучший вариант, могут отбросить литератора в семнадцатый век, к авторам "пиес". Только некоторые режиссерские приемы годятся для модерного текста.

 

      Я бы не стал называть критическую стихию литературоведением. Последнее ныне — дело кафедральное, псевдонаучное. Плюс к тому его трудно отделить от архива, текстоведения, источниковедения и массы важных лингвистических дисциплин. К сожалению, сюда замешали психоанализ, психопатологию сомнительного качества и прочее подобное. Хорошо не дошли еще до хиромантии и астрологии. Всё путают и современные формы журналистики. Имитаторов и начетчиков в литературоведении — легион, но я не отрицаю возможности добросовестных и самокритичных специалистов. Такие, конечно, есть, но и они, к сожалению, сплошь и рядом увлекаются какой-либо пришедшей в голову фикс-идеей. У коллег-гуманитариев есть тенденция относиться к подобному снисходительно. А ведь многие превращают свои писания в обильно усыпанную цитатами бесполезную беллетристику.  

 

     Философия? Конечно, у Быкова чисто гуманитарный подход. Без гносеологических хитростей и определения силы анализа. Не расстался с ортодок­сальным боженькой писания. И скорее всего, с материализмом или натурфилософией, откуда и противоречия. Реальность у него — обыденное и социальное, как ни странно. Откуда здесь взяться Фету? Твардовского подавай. Да здравствует истмат!

     Представления Быкова о природе иррационального сильно хромают, здесь он часто противоречит сам себе, рассматривает его не в субстанциональном, но исключительно в мотивационном плане.

 

     "Фаталист", конечно, не является главной частью "Героя нашего времени". Уберите из романа повесть "Княжна Мери". Что останется? Одно ее обрамление, стереоризация образа Печорина. Пара философских идей "Фаталиста", о которых говорит Быков? Иллюстрации для подготовишек! Именно в философии нужно вставать на точку зрения не-человека, отбрасывать иллюзориум механического воображения. Или хотя бы пытаться это делать.

 

     Прочее о Лермонтове у Быкова? Сличение романа с гетевским "Вертером" занимательно. Но утверждения о Фаустах в юбке, женских Фаустах откровенно притянуты за уши. Быков путает слабенькие обертоны чувств, намеки на них с мейнстримом. Тогда бы брал и героинь из "Молота ведьм". У нас в розетке — ток 50 герц, но тончайшими замерами там часто можно найти и 80, и 800 герц. А какое это имеет значение? Практически никакого. И дело не в том, что Фауст — ученый, но в самом фаустовском замахе и размахе. Гетевский Фауст, в отличие от Фауста из предания, даже сходен по части деталей искушения с кое-каким мифическим героем, коему, скажем, были показаны с высокой горы все царства земные. Правда, Фаустом двигали вовсе не онейроидные грезы голодающего.  

    "…романтизм для Лермонтова — пройденный этап…" Увы, нет! Просто у него другой романтизм, пусть и на окаменевшем горбу предыдущего.

 

*   *

 

     Как правило, всё утверждаемое Дмитрием Быковым о философии и поэзии, нужно понимать наоборот. Здесь он не Копенгаген.

 

     Экономика? Политика? Бывает, не видит очевидных вещей, невзирая на похвальную приличность общих посылов.

 

     Вне сомнения, Быков — персона титаническая (пусть не в писательском смысле, а как необычная попытка объединить многие физиономии), но в некоторых деталях и массивах, к сожалению, очень сходная с подсунутой фигурой. Подсунутыми у нас ранее считались многие артисты. Журналист Быков, журналист[28]. Вовсе не научный работник. Но в отличие от Доренко, он гораздо реже сомневается сам в себе, почти не пытается прибегать в прямом эфире к консультациям. Зато Д. Быков не побоялся показать себя в невыгодном свете и сильно затушевать, когда приглашал на эфир А. К. Жолковского.

    Быков — специалист по общению, но сильно зависит от "учителей", от того что ему когда-то вставили в голову. Даже его фрондерство, его протесты — природы чисто конформистской. Чувствуется острая недостача Неба. Выпрыгнуть за пределы масскульта Быков не может. А если бы этих учителей не было вообще? Что стало бы с Быковым? Что от него бы осталось? Малому шансу "уже, но глубже" сильно помешали бы педагогика и журналистика.

 

      Последнее. Отчего всякие злыдни так цепляются к Дмитрию Быкову, норовят укусить, ударить, оцарапать? Ведь и собственно личные представления многих профессоров с гуманитарных кафедр оставляют желать лучшего, но в их сторону агрессии куда меньше. Научились зря не подставляться! Прибегают к методам лжеобъективности. Конечно, существует всякого рода органика, слишком широка аудитория масс-медиа. Всякое сугубо частное (или клубное) мнение Быкова словно бы оказывается возведенным в абсолют. А здесь еще совмещение журналистики с педагогической работой. Много инерции. Самонадеянность зашкаливает. Самокритика отсутствует. Не обходится и без подыгрывания всяческой стардури. Высказывания выглядят поучениями, попытками что-то вбить в мозги и втолковать. Фак­тическая безапелляционность высказываний мно­гократно ум­ножает мнимую. Гм… Возникает как бы иллюзия отъема жизненного пространства. В прямом и в переносном смысле. Веет вольный дух, склонного к хищническим набегам Тараса Бульбы. Что-то есть и раблезианское! Энергия-с! Наверное, особо неуютно от мощ­ного напора чувствуют себя тще­душ­ные и худосочные. А чтобы заведомо попасть в нужную степь, можно заявить: "Дмитрий Быков — ба-а-а-а-ль-шой живчик! Не всякому такое дано!" Прекратим эту тему.

 

     Итак, главное у Быкова — просвещение ленивых и чрезмерно занятых, людей далеких от модных литературных тусовок. Часто не вызывают возражения критика не особо великих прозаических текстов и журналистика.

      

 

 

 

 

 

 

             

ЭТО НЕ КРУГ ЧТЕНИЯ, НО

 

 

     1. Тексты, которые показались пустыми и неинтересными:

 

Над пропастью во ржи.

Дворянское гнездо.

Почти весь Диккенс, а в особенности "Записки Пиквикского клуба…" (раздражают до чертиков, большей нелепицы, чем все эти страсти на пустом месте не придумать). И дело не в переводе! А в завинченной и перевинченной бытовщине, пере­мно­жен­ном на себя и протертом до дыр дважды два четыре. Раздутом примитиве в конце концов!

 

Большинство детективов (слишком виден крючок в наживке, а еще больше — в губе читателя, не очень приятно, когда тебя тащат, нужно плыть самому). Приходится с подозрением относиться почти ко всему "увлекательному" чтиву: а нет ли там обманки? Тебя протащат по тексту, а в самом конце — фига.  Можно было бы и не читать. Многие детективы — реальные вампиры. Они опустошают. Прочитал — отбросил. Хороша книга, которую читают без конца.

 

Большинство фэнтези.

Все боевики (суть прозы — скрытая поэзия, а здесь вместо нее — суррогаты и повторы на разные лады одного и того же).

Фрагменты с описанием "сильных" эмоций у Достоевского (не верю!).

Швейк. Солдафонщина и хуже.

Пруст (почему-то казался интересным и очень живым в детстве).

Мастер и Маргарита. Ужасный китч. Одной словесной правильности мало. Хорошее письмо не предотвращает от смешения пирожного с яичницей.

 

 

     2. То, что можно перечитывать по многу раз:

 

Мелкий бес.

2/3 Чехова.

Улисс (хотя там много лишнего, ничего не пропускаю, кроме бухгалтерских перечней). Нельзя читать залпом, непрерывно. Это словно создано для планшетов с pdf.

 

1/2 Томаса Манна.

 

 

       3. Странные тексты

 

Серебряный голубь — единственная удача Белого в прозе, но этот роман — жуткая трясина, дракон откусывающий голову; схвачена одна из сердцевин Достоевского.

 

Симфонии Белого — попытка сделать шедевр из прозы. А это невозможно по дефиниции самой прозы; проза — это проза. Но здесь есть пунктир в нечеловеческое будущее, в недостижимый перпендикулярный мир.

 

Котик Летаев, Крещеный китаец, московская трилогия — филологически есть всё (де учитесь, как надо писать!), но по тонико-музыкальной стороне — ничего, провал, убогость. Зрительные образы, их развертывание — дело тридесятое, но и с ними здесь чрезвычайно слабо. Нужна хотя бы легкая экзотика… А у Белого здесь всё на постном масле. С. Беккет в своих романах, написанных по-фран­цузски, компенсирует скудость картинок не­скон­чаемой рефлексией. У Белого такого нет.

 

"Петербург" Белого — опять много Достоевского. Отталкивает и мотивами, и подгонкой конструкции, но есть музыка.

 

Дилогия Ильфа и Петрова. Лапидарности-то много, очень хорош абстрактный юмор, но тоска берет зеленая от обычного. Не могу смотреть и фильмы по "Стульям" и "Теленку". Беспрерывный самоповтор. Как в боевике.

 

Харуки Мураками. Гениальные задумки и сосредоточения у него растворены во всякой второстепенной чепухе, в репортаже о сугубо нелитературном.

 

 

 

 

      4. Тексты для писателей, а не читателей

 

     Французский "новый роман", романы Беккета, мешанина Барроуза. У большинства французских текстов из этой категории — много отбеливателя. С одной стороны, это дает стерильность, с другой стороны, снимает абсолютно ненужные переживания, что и требуется.

     У Роб-Грийе случается сплошной голый отбеливатель, независимо от содержания. Тогда это и не для писателей, а для артхаусного кино и композиторов — вбивать то, чего нет, усиливать малозаметное.

 

     Кто-то пытался делать музыкальные пьесы по миниатюрам Саррот? Без ксилофона.

 

   

        5. Лучшие стихотворные тексты я перечислил в "Шедеврах" и "Психоделике", в других мной составленных антологиях. Кое-что можно читать у тех же самых авторов и некоторых других. Однако 98 % всего стихоплетства не выношу физически. Особенно плоха советская поэзия. Постсоветская не лучше. Крика "Слава КПСС!" почти нет, но этого еще мало. Место КПСС заняли весьма приземленные "чуйства", нанизывние всякой бессвязицы рифмы ради. Владение методами вербально-образ­ной растушёвки, переход на некоторый отрыв от здесь-теперь положения не спасает. Нельзя подражать Мандельштаму. Литинститут и всевозможные ЛитО известно кем были основаны, они остаются инкубаторами эстетов от сохи.

 

     Слушание стихотворений? Актеры всё портят актерством. Их подчеркивания, "чтения с выражением" совсем не нужны, хотя дикция гораздо лучше, чем у поэтов. Бывает неважная дикция и у актеров, но чаще подводит тембр. Довольно часто поэты-мужчины ухудшают свои произведения собственным чтением, а поэтессы — улучшают, но это не есть правило.  Нельзя не отметить одного преимущества актеров: смысл ими читаемого обычно хорошо воспринимается. В чисто информативном смысле их чтение неоспоримо, можно заметить даже просчеты и стилистические ошибки автора. В авторском исполнении часто невозможно слушать и прозу. Слушатели недоумевают, до них не доходит две трети текста. Иногда возможны варианты, когда актерское чтение разукрашивает, исправляет скучное и нудное, но грамотное произведение.

    

     Достоинства стихотворного текста лучше всех доносят профессиональные чтецы с ровными, бесстрастными голосами. Из голоса чтеца не должна выпирать личность или какие-то индивидуальные особенности.

 

     Идеальный случай — когда стихотворение выглядит творением духа, а не человека. 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

МИР БАБЫ И БАБСКИЙ МИР

 

Экспромт

 

 

     Есть мир литературных героинь вообще, а есть мир отдельной героини. Второй — значительно уже.  Обозначим контуры первого.

 

    Начало такого мира идет из индоевропейского прошлого: спящая красавица, принцесса на выданье… Не надо забывать и даму-воительницу с тяжелым мечом и в латах. Былинный богатырь не понимает, что это за витязь перед ним, сражается и почему-то никак не может победить. Кто забудет Бабу-ягу костяную ногу, поедающую деток или пребывающую поблизости от пути в тридевятое царство, тридесятое государство? Или женщину-смерть? Добрых волшебниц мало. Остались в вечности анекдотические дамы заветных сказок, собранных Афанасьевым.

 

     Ныне этот мир заканчивается у нас киберпанком: искусственной женщиной, женщиной-роботом и дамой — компьютерной программой. Обвинять наших авторов (скажем, Пелевина) в подражании Пинчону и прочим англоязычным авторам не совсем удобно. Был рассказ А. Грина "Серый автомобиль", фильм "Господин оформитель" с музыкой Курехина. А уже здесь намеки на панночку (нео­жиданно созвучно слову "панк") из фильма по гоголевскому "Вию". Недалеко и до ступы Бабы-яги.

 

      А вот мир, представленный Андреем Тарковским. Панфеминность. Перемешаны мать, жена, любовница и земля родная. Мужики — необязательные выносные запчасти, но явный проговор в "Андрее Рублеве": там Русь — беременная от татарина дура, сидящая на лошади задом наперед.

 

       А есть ли некие перпендикулярные границы? Пожалуйста. Были нематериальные дамы: Сильфида Одоевского, Эллис из "Призраков" Тургенева. С другой стороны, инфернальная Рената из "Огненного ангела" Брюсова. На таком фоне известный роман Булгакова — мягкая пародия, предназначенная для лиц, незнакомых с текстами на тему готического ужаса, халва для нищих духом.

 

    Однако действительно эфирно-зефирных существ надо искать в других мирах. Впрочем, поэты именно их имели в виду, а не земные воплощения. Что на землю упало, то — то. Не надо есть яблоки, в них много лишних кислот. Лилит? Это у Федора Сологуба. Прочие старались ее демонизировать под библейские дудки. Эллинские богини? Возможно, некоторые, но даже они употребляли нектар (медовуху) и невкусную амброзию (это каша такая), что свидетельствует о недостаточной эфирности. О противной Гере и говорить не стоит.

 

      Теперь мир узкий. Добролюбов назвал Катерину из "Грозы" Островского лучом света в темном царстве. Однако что за мир у Катерины? Мир Катерины — это мир Диких и Кабаних. Чистым грязное не испачкаешь, а грязным чистое — сколько угодно. Сверх прочего, здесь откуда-то из тени выходит Флобер и держит за ручку госпожу Бовари.

 

     В прочих отношениях рюшки-тряпки, побрякушки плюс пеленки неизменно весят больше духовных начал. Кто эти начала замечает?

     До Коллонтай и Инессы Арманд (и то после 17-го года!) женщина — формально существо бесправное, не имеющее возможности образования. Домашних учителей было недостаточно. Дворянки и столичные разночинки долгое время отправлялись в заграничные университеты, провинциальные купцы отдавали дочек в ненужные епархиальные училища. Знаю одно такое. В чем-то напоминало веселый дом, а в чем-то побасенки маркиза де Сада.

      Думаете, сейчас лучше? Почему нет спасения от Фрейда? Лет в тринадцать девочки вдруг и сразу увлекаются конным спортом, потом записываются в парашютные и авиамодельные кружки. Подумывают о ядерной физике (куда их, конечно, не пускают). Мечтают ЛЕТАТЬ, летчицами, космонавт­ками стать. На самом деле всем ясно, что это такое, но никто не помогает. Затем в 21 год менять что-то поздно. Попадает в цель одна из миллиона. Рушатся судьбы.

 

      Бесправная-то женщина, бесправная, но на деле матриархат у нас никуда не исчезал. В отличие от прочих стран. Жуткая путаница у тургеневских героинь. Девушки противостоят женщинам, из девушек тоже иногда кто-то или что-то выглядывает наподобие гоголевского черта. Хто ето? По Борису Парамонову: девушка в таком случае — на самом деле не девушка, но "…бабища ражая Расея". Де писать Тургенев хочет об одном, а прогрессивные круги общества ему навязывают другое. В итоге — контаминация. Все-таки путаница у Тургенева еще хуже, идет смешение на манер Тарковского, но на другой, противоположный лад. Мы знаем, что за мамаша была у Тургенева сама по себе. Вдобавок она неосознанно мстила сыночку за отношения с мужем. И хотелось бы Ивану Сергеевичу панфеминности, но откуда ей при таком положении вещей взяться?

 

     Вот плакат "Родина-мать зовет!". А здесь тетка в латах и с мечом. И щитом. И конечно, подразумеваются казематы в подвалах. Умри за родину и там тоже.

    — Страна у нас военная…

    — Военная? Ну так и получайте матриархат. Не менее семидесяти процентов мужиков — так и есть, никчемные запчасти. Отберите у них бабу — издохнут у пивного ларька.

 

     Это вам не Франция, не кафешантан. Это там — подзаголенная Свобода на баррикадах ("Свобода, ведущая народ") или статуя Свободы, затем презентованная американцам. Задолго до того была Орлеанска