Александр Акулов

 

РАЗРАССКАЗЫ

 

 

 

                   СОДЕРЖАНИЕ

 

КОНТРЫ

 

Цветной рейд  (контрмарина)      

Бабье лето                               

Клио  (контрфэнтези)                                     

Хэппи-энд  (контркосмос)                              

Абальмантовое дерево 

      

                  ПОСЛЕДНИЕ СУЩЕСТВА

 

1. Бьеппо

2. Узвалино

3. Ондорико   

 

                  МИНИАТЮРЫ

 

Разноцветный зодчий

Другие

Рита

Хэн

Сосед

ТБ

Премудрая

Комарик

Да-а!

Вогнутое зеркало

 

 

 

 

 

 

                           

                                                                           Из цикла "КОНТРЫ"

 

 

 

ЦВЕТНОЙ   РЕЙД

 

 

     Подлодки типа "Скилэнд" довольно внушительны. Они оснащены почти игру­шеч­ными бесшумными дви­гателями. Бое­вое сна­­ряжение этих субмарин не занимает много мес­­та, но их полезная площадь забита оборудованием спец­назначения и на них не повернуться из-за тесноты. Совмещение камбуза с гальюном, а спаль­ного кубрика — с машинным отделением полбеды. Гораздо хуже то, что прой­­ти из кубрика в камбуз, не пропоров жи­вота о выступа­ющие элементы спецоборудо­вания, не пред­ставляется возможным.

 

В N… году такая подлодка приняла меня на борт поздно ночью. Я вёз пакет из Главного штаба флота и на следующий день намеривался высадиться. Всю ночь мне снился скверный сон об одном и том же. Снилось, будто я сижу на корточках на лесной по­ляне, упираюсь плечами в колени и непрерывно вытаскиваю из горла застрявшие в нем серебристые гвоз­ди. Гвоздей должно было быть штук пять или шесть, но я вытащил их несколь­ко дюжин и не понимал, почему они не убавля­ются.

     Проснулся поздно. Сильно пахло земляникой. Лодка шла под поверхностью воды, выставив перископы. Я отправился по щелеобраз­но­му коридору-лабиринту в противоположный ко­­нец судна. Приходилось часто дер­жаться за поручни и вентили спецоборудования. Коридор внушал смутные опасения, но ино­го рода, чем свя­занные с возмож­ностью на­по­роться на выступающие из стен, потолка и по­ла металлические штыри.

 

 

      Камбуз-гальюн выглядел оригинально. В его центре громоздилась внушительная модерная пли­та, похожая на компьютер зенит­ного уп­равления. Все сверкало нечелове­чес­­кой стерильной чистотой. Вдоль стен располагались металлические столики наподобие пе­рил. Что касается приспособлений для естествен­ных по­треб­ностей, то их не обнаружилось. В камбузе торчал кок-уборщик, а рядом с ним околачивались отдыхающие от вахты матросы Лица последних имели интенсив­но-ли­ло­вый цвет. Из на­груд­ных карманов черных тужурок матросов высовывались пластмассовые дозиметры. Эти люди появились на свет из яйцеклеток штамма AР-400-БЮЗ, оплодотворен­ных в ретортах Мор­ского ведомства, то есть мат­ро­сы оказывались промежуточным про­­­­дук­том про­из­водства я так-та­ки не смог вспомнить: под­воем или при­во­ем?                   

     На моем френче не было знаков различия, и матросы приняли меня за командированного мичмана. Это польстило моему самолюбию, хотя в действительности я числился временно призванным офицером запаса. Облокотившись, подобно ма­т­ро­сам, о пристенный столик, я достал пачку сигарет и закурил, не подавая особого вида. Ма­тро­сы не скрывали недоумения. Один из них решился на не совсем внятное движение, но в этот мо­мент до башки дошло, наконец, хитрое уст­рой­ство не только камбуза, но и гальюна, и матрос остался на своем месте.

 

     Когда я вернулся к облюбованному мной при­­­­стенному столику, меня обступили матросы во главе с коком и потребовали сигарет. Они определенно осатанели от длительного рейда и запрета курить на судне. Моя единствен­ная пачка тут же исчезла. То там, то тут замелькал язычок зажигалки. Почему-то каждый, словно дикарь или ребенок, норовил щелкнуть зажигалкой сам, не собираясь прикуривать у соседа.

     Через полминуты матросы побросали сигареты и начали плевать­ся. Мне возвратили пач­ку. Сигареты у них загорались, но не дымились. Вскоре перестала дымиться и моя. Пос­ле того, как матросы побросали сигареты — она сделалась совершенно безвкусной.

      Я сильно удивился тому, что от котлов, сто­я­щих на раскаленной плите, не поднимается пар.

    — Четвертые сутки вода в котлах не закипает, —  выпучив глаза, произнес кок. 

     Матросы дружно сфигурили неприличные жесты и послали кое-куда сухой паек и горячую окрошку.

     Так и не разобравшись в этих странностях,  да и не слишком любопытствуя на борту, я закончил путешествие, высадившись на острове Мокольм.

 

В тот же день подлодка затонула.

 

 

     Вот в ясную погоду я сижу в парке "Селд-Рок" среди секвой-подростков. Сильно пахнет земляникой. Рядом со мной —  бульварная газета "Плок" со статьей о секретных подлодках. По песчаным дорожкам прыгают зеленые воробьи и скачут розовые вороны.

 

    Да. Служебный пакет имел обычную форму, но я понимал: в нём не бумаги. От него исходил запах... Который? Да тот самый, земляничный. На острове я заметил, что в оберт­ке пакета появились пять-шесть рваных отвер­­с­тий, похожих на следы крупных гвоздей.

     Отчего взрыватели микроснарядов сработа­ли не сразу? Не из-за аномальности ли судна?

      Зеленые воробьи улетели. На секвойях расселись краснобородые ангелы, уста­вили огромные фиолетовые очи…

 

      Я проснулся. О-о-о-о! Где цветные виденья, и где черно-белые мысли!! Пред­меты струились, как дым.  Бу! Бу! Бу! Ля-а-а! Лодка шла под поверхностью воды. Слегка ощущалась качка. Еле слышно прозвучала электрон­ная склянка. О премерзкий запах земляни­ки! Не успел я протереть глаза и осмотреться — в настоящем пакете отчетливо защелкали пружины.

     Опоздал вещий со

 

 

 

 

 

 

 

БАБЬЕ ЛЕТО

 

      Хризантема росла на осенней платфор­ме за ребристым ограждением. Луч солнца играл на ее влажном венчике. Веял теплый ветерок. Зеленый поезд дви­нулся и остановился, любопытно осклабя мимикрировавшую под бегемота крашеную голову.

       "Это не мой поезд, – прошептала Хризантема, – пусть он скорее уходит". И поезд ушел.

 

      Платформа была пуста. Только внизу белые одуванчики готовились облетать и, вяло покачиваясь, обсуждали это важное событие. Высоко на небе реяли облака.

 

      – А отчего это у Хризантемы вверху махрово, а внизу голо? – спросил Аллах у Джабраила.

       – Ах! Ах! – изумился Джабраил. –  Это дело я исправлю!

     Джабраил провел могучим перстом и сломал тщедушную железнодорожную стрелку.

 

       – Ва-ва-ва-ва-ва-вах-вах! – запели дю­ралевые муэдзины на черных столбах.

       – Бжмбрррр! – изрек внезапно остано­вившийся товарняк и передав по всей цепочке состава тормозной удар, высыпал на клумбу с одиноким цветком кучу шлака.

     Стебель с редкими листьями остался цел, но покрылся мусорной туникой.

       – Ва-ва-ва-ва-ва-вах-вах! – повторили дюралевые муэдзины.

 

   – Ох, не попаду я никуда, не попаду! – тщетно попытавшись отряхнуться, произнесла Хризантема. – Пойду домой, пока не отцвела. Но где дом? И все же она пошла, направляясь к группе одуванчиков. Возможно, это ей показалось, а на самом деле, отражаясь в окнах станционного здания, стал перемещаться в обратную сторону товарняк.

      – И я отцвету, – оглянувшись на одуванчиков, грустно подумала Хризантема.   Отцвету я.

 

     Прыснула кобыльим смехом ржавая дре­зина и, задрав сизый хвост, помчалась по блестящим рельсам мимо вечно поднятых берёз-шлагбаумов.

 

 

 

КЛИО

контрфэнтези

  К берегу реки Усьямрупи, почти к самому ее устью подплыла огромнейшая рыба, про­глотила трехгодовалого быка и скрылась. Это стало началом событий, происшед­ших в стране Упта-Макаль-Бласкес, охвативших область Мороке-Нетосбака, остров Мурашиных Воров и пустыню Хромой Шалопутни.

   То было время, когда в долине у Больших Лягушачьих озер еще стекала с веток красностебельного строгалиска камедь, а в период малых дождей, посыпая всю округу лепестками цветков, ходило посредством корней смеющееся дерево, когда волосы из подмышек себяблюдущих дев тайно не сжи­гали на священном огне, а суп из хвоста ботулинского кота не вошел в обычаи, когда исполинская комета Апостопузиса не косну­лась земли, а звезды еще были прибиты се­ребряными гвоздиками к небесной тверди.

 

  Тогда-то решили птеромегары, агрофетиды и клефореты, что проглоченный рыбой бык – вовсе не бык, а тысячеокий змеекручич, некогда волхвовавший к западу от Ущелья Взбесившихся Обезьян, а рыба – не рыба, а исчезнувший десять солнцелет назад вместе с войсками, городами и кораблями сатрап царя Околедониса – Пупелон-Джимай-Акубарх.

 

   Царь эсебеев, фенеев, гидичеев и пелесгеев, Околедонис, не внял толко­ваниям птеромегар, агрофетид и клефоретов, не понял путей воли, утренних, полуден­ных и полунедыхих духов, не подарил птеромегарам, агрофетидам и клефоретам по перу прозрачного ибиса и по хуммерской ни­ти со своей правой набязки, а велел играть себе триста сорок вторую свадьбу и звать на нее обридов руидов и каппарийцев.

 

  Потому-то на крышу капища возле горы Опускающегося Солнца села морская птица, прилетевшая издалека. Отдохнув, она подскакнула к ста­туе Розовой богини над входом, выклевала у нее халцедоновый глаз, а затем улетела за пределы царства Околедониса. О горе и бедствия! Опустились смуты на пораженные ими народы. Отложилась от Околедониса об­ласть Мороке-Нетосбака, а потом – остров Мурашиных Воров. Шедшие через пустыню Хромой Шалопутни караваны повернули на­зад, укрылись от царской погони в Ущелье Взбесившихся обезьян и затем сумели обойти стороной владенья Околедониса. А дряхлый повелитель ягов, виндов, свитов и ведов, царь Г'Ор-Ох, отказался усту­пить трон своему зятю Бирун-дею, исполнил­ся твердости, поклялся Пуруном и Барахмой начать войну против Околедониса.

  

  Через 204 луны объявился опять Пупелдон-Джимай-Акубарх, но потерявший власть, силу и сварение желудка, повинился во всех грехах, оттянул пурпурные шальвары и высыпал обратно многократно ум­ноженные войска, города и корабли. На зем­лю словно упали неожиданные богатства. Золотой век сменился бриллиантовым. Вос­пели славу царю Околедонису, его полису и паролису. Но нет причастья в счастье: ша­рахнула изо всех сил комета Апостопузиса, лишила чувства вкуса Главного кита, под­держивающего Землю, а крайних китов на­всегда отучила пускать фонтаны восторга, прошла материнские воды вселенной и вер­нулась на далекую твердь.

Все как один потухли огоньки звездочек. Превратились в черные наперстки. Со свистом и шумом попадали на землю. Из наперстков вывелись крылатые ботулинские коты. Коты ничего не хотели и не желали, кроме паштета из печени себяблюдущих дев. Повсюду собирали они свою дань и уносили в новую страну – Ботулинию.

 

Три миллиона лет длилось это бесчинст­во, пока жившие в долине у Больших Лягу­шачьих холмов гидичеи не отряхнули с голов пепел, не научились собирать посредством сока рыдающего дерева камедь с земли во­круг черностебельного строгалиска и не ста­ли отдавать ее комариным ворам для охоты на ботулинских котов.

 

Собрались в день неясный и пасмурный все коты в горах Нетосбакских. Из-за крика котиного ожил от долгого сна Дракон Пламенный, правнук Акубархов, поглотил котов вместе с камедью черностебельной, ядовитой. Пролетел с оме­га Дракон Пламенный пять тысяч сфер не­бесных, вдохнул в себя небо и разорвался на восемьдесят две метагалактики. И вспых­нули в метагалактиках черными и белыми драконятами огромные шары звезд поддель­ных, лишенные гвоздиков серебряных и твердей хрустальных...

     Зато и над старым миром расцвело, раз­горелось зеленое солнце

       Воспели славу новому царю, Опрозонису, его полису и гонорису.

      И сто семнадцать изумрудных веков бле­стело, светило зеленое солнце, пока в небе вновь не появился огромный хвост, пока ко­мета Апостопузиса не врезалась мощно в море Хромой Шалопутни, не сделала Землю шаром, убив китов-держителей, и не превра­тила людей в козлов, гиппокентавров и обезьян.

 

 

 

ХЭППИ-ЭНД

 

 

     Бактолбин был крайне неразвитым че­ло­ве­­ком. Он совершенно не поддавался бодрозу, да и сам не бодрозировал, а по­тому, часто пребывая в бедственном поло­жении, не мог прибег­нуть к помощи посторонних. Как он при этом выжил и дожил до 29 солнцелет — загадка.

     Удивительно, но он справлялся со сво­ими двумя лошадьми. Бактолбин зараба­тывал себе на жизнь подвозом публи­ки к кос­мо­фелю, на­хо­дящемуся в четырех стадиях от го­рода.     

      Подвозил Бактолбин только иносистемников и звездофреников нерейсовых кораблей. Ко­ренные жители и те, кто о нем слышал, не рисковали прибегать к его услугам, но между тем жда­ли, когда, в кон­це концов, произойдет неприят­ность с Бактолбином, его лошадьми и пассажи­ра­ми.

     Из-за бодрозоустойчивости Бактолбин оставался, конечно, безграмотным. Он не умел даже писать и считать. Ходили слухи, будто его кли­енты не по­лучают сдачу. В харчевню, лавку и иллюзиодром Бактолбин никогда не наведывался без мыслящего за него домпьютера. Очень любопытно, зачем понадобился Бактол­бину иллюзиодром? Большинство про­грамм там осно­ваны на не­классиче­ском бодрозе. Говорили, Бак­толбин носит в кармане не дом­пью­тер, а запрещенный меж­галак­тическими нор­ма­­ми гип­но­­­детектор. А если ло­ша­ди Бактолбина ненастоя­щие? Они не посещают зоо­кло­зе­ты, не пахнут ло­шадьми и не впрягаются в упряжку сами. Сколько ни смотри — на них никогда не увидишь подков, датчи­ков и слепней.

      Кроме того, к телеге Бактолбина и вза­прав­ду прикреплено пятое колесо. Обычное, нормальное колесо, которое волочится по земле. Зато другие колеса ве­дут себя абсурдно: они крутятся... Кто не наблюдал — тот не поверит.

     Если бы Бактолбин был мало-мальски об­ра­зо­ван, то он наверняка бы знал: ко­лесо — на то и колесо, чтобы не крутиться, а крутящееся колесо — зрелище очень глупое и нереальное.

 

      В некие забытые времена людей, подобных Бактолбину, обвиняли в нарушении законов природы и варварским способом лишали их жизни: недопуском к горевшему в храме кост­ру. Ду­ши недопущенных к костру постепенно остывали и с неописуемыми муками отделя­лись от тела.

     В нашу эпоху все согревают душу, прибегая к услугам электри­чес­кого стула. Главная свобода личности в нашем обществе — это свобода сидения на электрическом стуле. Вряд ли можно приду­мать бо­лее гуманусный обычай.

     Но с возникновением такой традиции начали возрождать­ся гены индивидов, называемых чуде­ями. Бактолбин, увы, не пожелал стать чудеем официальным.  

     Однажды он повез к космофелю коммивояжера, специалиста по рек­ламе зубных расчесок. Дела этого макломэна обстояли очень плохо. Его фирма настолько разбогатела, что лопнула и пошла метаста­зами по вселенным, а на него самого обрушилось неимоверное количество заказов. Потому несчастный решил спеш­­но бежать из города.

     Будучи человеком, не улавливающим боо-поля, Бак­толбин ничего этого не ощущал. Весьма бес­тактно он внезапно вспомнил, что зубы его лошадей давно не чесаны. Повозка летела со второй сверх­световой скоростью. Комми­вояжер по привычке показал спину, схватил­ся за колесо, и карь­ера Бактолбина как извозчика закончилась.

 

     Муниципалитет повысил его в звании и пре­доставил ему пост Главного гребенщика. Вме­сто гребенки Бактолбину надлежало пользо­вать­ся колесами, снятыми с телеги, а потому Бактолбина правильнее теперь называть не гребенщиком, а колесовиком. В обязанности Бактолби­на входило вычесывать, или, проще го­воря, колесовать луч­ших лю­дей города для под­дер­жки в социальной экосреде нормального среднестатистического штам­­ба.  

     Избавляться от этих людей путем отмены элек­трического сту­ла крайне противозаконно.

 

     Не обладая общественным боо-полем ус­та­нов­­ленной ройности, Бактолбин к новым обязанностям отнесся преступно: он ко­ле­совал не того, кого надо. А по­скольку это за­ме­тили очень поздно, город стал патологичес­ки процветать.

     Соседние, менее процветающие города спешно приняли меры, чтобы хоть немного се­бя обезопасить. Беспошлинно и на прочих льгот­ных условиях городу предос­тавили брила и мотрошила, кокили и стили, а городские прокрысленники ни с того ни с сего полу­чили бесчисленные выгодные предложения.

     Город вырос в четыре раза, а уровень жизни его населения оказался выше, чем на райской планете. Катаст­рофические последствия! Жители нашли себя глубоко не­счаст­ными. Их души абсолютно охладели и никак не согревались ни элек­три­чес­кими стульями, ни печами кре­маториев. Город на­ходился на краю гибели и спасся от ужасов коллапса только чудом.

 

      Началось с того, что Бактолбина похитили и унесли в другой мир некие мохноосьмино­гие кос­ми­ческие зашельцы. Депутация разумных сви­­ней из туманности Сципиона-Це­па­до­ри­уса съе­ла в мэрии лучших людей города, а сам город затопили инженеры в результате удачного недо­смотра при строи­тельстве гидротехнических сооружений.

 

     Благодаря последним событиям, жители города чувствуют себя чрезвычайно счастливо. Они живут в свайных хижинах, не знают ни до­рог, ни космофеля и питаются исключи­тельно одними головастиками.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

АБАЛЬМАНТОВОЕ ДЕРЕВО

 

 

     Некогда на земле росло абальмантовое дерево. Раскидистое, не выше яб­лони, с коротким и гладким розоватым ство­лом и сочными светло-зелеными листьями — оно выглядело легким и нежным, съе­добным от кор­ня до вершины.

     Плоды абальмантового дерева издалека на­по­ми­нали апельсины. Вблизи они поражали про­све­чи­­ва­ю­щей кожурой и полупрозрачной мя­котью с иссиня-черными глазками-семе­на­ми.

     Ядовитыми листья и плоды дерева не счи­тались, но отведавший их начинал ощущать себя очень чуднó, а затем обычно уми­рал: либо от укуса бешеной соба­ки, либо от раны, полученной в драке, либо еще от чего. А если не отдавал душу, то стремился во что бы то ни есть просверлить себе голо­ву, выколоть глаз или повеситься.

     Цветки абальмантового дерева походили на дохлых бабочек и пахли чем-то непонят­ным.  Запах не казался ни плохим, ни при­ятным. Он был до умопомрачения интере­сен. При­ню­хав­ший­ся к цвет­­кам стремился принюхать­ся больше: за од­ним ароматом как бы скрыва­лись два, за этими двумя — новые арома­ты. Человек, попавший сво­им носом, чувствами и рассудком под влияние дерева, желал мыслить и жить запахами, плыть за ними в бла­женных ви­дéниях, а время пре­вра­ща­лось для по­доб­ного про­ста­ка в бытие запахов, а не пред­метов.

     Тот, кого силой не уводили от дерева, принимался странно дрожать. Постепенно дрожь усиливалась, дрожащий превращался в мут­ное пят­но и исчезал.

     Те, кого удавалось спасти, говорили, что не претерпевали боли; их будто игриво пробовала разрывать на части легкая и веселая сила.

 

     В те годы, когда произошла наша исто­рия, абальмантовых деревьев почти не ста­ло: их вырубили осужденные. Любопытствующим прихо­дилось со­вер­шать дальние путешествия. Последним добрался до дерева чиновник Ди­ле­най.

     Диленай с отрядом солдат забрел в ненаселенные области провинции Сибей за уро­чища Юйгушана и нашел цветущее абальмантовое дерево у подно­жия горы Свю­ти­цай.

     Сперва Диленай отвел воинов на четыре чжана от дерева. Затем привязал солдата Тангун-Гёна на длинной бечеве к своему поясу, принудил перемещаться у дерева, чередовать позы. От­­пустив солдата, Диленай еще раз оп­ределил направление ветра, осмотрел скалу, возвышающуюся в десяти шагах с наветренной стороны, и при­казал приковать себя к ней. Четыре дня и три ночи прикованный Диленай простоял у ска­лы. После это­го его едва живого поместили в паланкин и унесли.

    

     Небу было угодно, чтобы Бабундох, правитель про­винции, обо всем узнал, и в подробностях. Он, не раздумывая, велел исполнить пра­восудие. Законы поднебесной ясны как день; по­это­му после долгих пыток Диленаю отсекли голову, а солдатам дали по пятьдесят палок. Самый крепкий солдат Тангун-Гён не выдержал на­ка­зания: его призвал к себе Владыка потустороннего ми­ра. Остальных воинов отряда Бабундох направил к порогам реки Хунг­шуй­хэ для сме­ны гар­ни­зона крепости Дун­по. В пу­ти сол­дат накрыла снежная лавина. Ни­кто из них не спасся.

 

*         *

 

      Прошло триста лун. Приближенные и слу­ги Бабундоха стали замечать необычное: иногда на часы, иногда на дни правитель куда-то исчезает. Его портные шеп­тали: "Ван быст­ро изнашивает одежды! Ка­ждый день шьем новые!"

     Одежды ли главное для князя! Кто больше Бабундоха удачлив, счастлив, весел? У князя бы­ли кла­­довые с драгоценностями, двенадцать жен, много детей, восемь дворцов и любовь По­ве­ли­те­ля подлунной.

 

     А умер властитель после чудесных превращений. Однаж­ды в вечерний час он сидел на открытой террасе в окружении писцов. Во­круг ламп стаями носились бабочки. Внезапно его голова приобрела прозрачность стекла и пропала. Едва виднелись глаза и зубы. Затем всё ос­ле­пила вспышка, — и раздался страшный удар грома. Молния ударила очень близко — по­шел дым от ветки тунгового дерева. Бабундох сделался доступным зрению, но это оказался сильно помолодевший Бабундох: его глаза, кожа, волосы, дви­жения заменились на юношеские...

     Никто не произнес благодарения Небу, никто не потребовал принесения очисти­тельных жертв. Писцы были слишком молоды. "Хао Ван Бан Чжур, хао!" — только и воскликнул один из них.

     И новое тело Бабундоха немедленно покрылось язвами, похожими на следы кипятка. Ночью пра­витель скончался в мучениях.

   

     Через восемьдесят разливов рек внук Бабун­доха, князь Маманхай обнаружил: ворота в дав­но забытый замок Небесной Задумчивости тща­тельно заложены кирпи­чом. Не найдя другого входа, князь приказал сломать стену.

     Поднявшись по лестнице замка и пройдя бо­ко­вую ан­филаду, князь узрел огромную залу с полуразбитой стеклянной крышей. В зале росло абаль­­мантовое дерево. За десять шагов его ок­ружала высокая и прочная стальная ограда. Снизу доверху прутья огра­ды покрывали длин­ные ши­пы. Абальмантовое дере­во бы­­ло живым, но оно высыхало и, наверное, потеряло спо­соб­ность цвести.

      Маманхай подошел ближе: острые железные шипы на ограде были за­ржавлены и сплошь усе­яны клочками шелко­вых и парчовых одеяний.

 

 

 

 

  ПОСЛЕДНИЕ  СУЩЕСТВА

 

 

1. БЬЕППО

 

     Бьèппо был хозяином универсального ма­газина и нескольких прилегающих небоскре­бов. Он также владел типографией, четырь­мя художественными ателье и ботаническим садом.

     Спать Бьеппо предпочитал на толстой войлочной подстилке, разложенной на ка­фельном полу общественного туалета. Это место было и его вахтой, поскольку имело множество выгод: окна убежища выходили на площадь, а каналы вентиляции были столь совершенны, что позволяли слышать малейший шорох не менее чем за милю. Хорошая акустика стен многократно усили­вала предупреждающий крик Бьеппо, возно­сящийся к мраморным колоннам зала с люс­трами. Раскаты эха отпугивали неза­дачливых претендентов на территорию.

 

      Всякое утро, после ночного ливня, он вы­ходил на прогулку в обнимку с оторванным предплечьем гигантского пластикового мане­кена. Кисть куклы свободно болталась: неко­гда она была оторвана, но Бьеппо пришла в голову великая идея – привязать одну часть к другой с помощью куска проводки.

    Всякое утро, после ночного ливня, он со­вал пальцы манекена в грязь канавы и, под­прыгивая как можно выше, ставил на стенах вблизи границ своей территории устрашаю­щие метки.

      Остальные хозяева города нико­гда его не видели, но он чувствовал, что его уважают и обходят стороной принадлежащие ему владения. Для безмозглых чужестран­ных бродяжек у него были заготовлены на галереях и мансардах кучи увесистых бу­лыжников и громы, производимые скобяны­ми изделиями. На всякий случай он припря­тал в различных местах большие стеклометаллические кинескопы. Кинескопы было удобно бросать с галерей, и, разбиваясь, они производили много шума.

    Зимой, когда мостовая покрывалась кра­сивым розовым слоем снега, гораздо легче было обманывать врагов, следить за козня­ми пришельцев и претендентов. Но Бьеппо не любил зиму. Холода он не боялся, разво­дить огонь и следить за ним Бьеппо научился давно – когда не имел теперешних владений и скитался. Он мог жить и без огня – более всего Бьеппо боялся впасть в спяч­ку, а во время крепкого сна невозможно уберечь себя и свою собственность от прохо­димцев-шатунов.

 

     Чтобы сохранить чуткость сна, ему прихо­дилось часто жевать коричневые малосъе­добные зерна. Он знал три места, где ими можно было запастись.

     От зерен не исходил приятный запах гни­ли и плесени. Это не было бедой. Бьеппо раздражало другое, два из хранилищ нахо­дились на ничейной территории, а третье принадлежало соседу. Бьеппо дово­дил себя до бешенства, когда думал, что в третьем месте зерен особенно много, что бестолковый сосед даже не пожелал взло­мать ржавый замок склада, где хранились зерна. Бьеппо видел сквозь зарешеченные оконца огромные штабеля знакомых пакетов с пестрыми этикетками.

     Не найти себе новый источник зерен – все равно, что умереть. Однако напасть на владельца гастрономов – толстого невоин­ственного соседа, невозможно. Миролюби­вый толстяк бросал вовсе не кинескопы. Он умел швырять маленькие продолговатые штучки, убивающие на расстоянии, вызы­вающие огненный ураган, рушащие стены убежищ. Таких штучек у Бьеппо никогда не было.

   

     Не раз Бьеппо приходила в голову мысль приобрести склад с зернами за «много», «очень много» одежды, которой он, Бьеппо, был особенно богат, но объяснить соседу, что он хочет забрать только этот склад, Бьеппо не мог, поскольку, как и всё осталь­ное человечество, не умел говорить.     Еще в юности он достиг величайшей сте­пени развития интеллекта и был способен общаться только с Высшим разумом метага­лактики

 

 

2. УЗВАЛИНО

     Путешествие Узвалино потеряло смысл: он не мог найти на картах местности, по которой шел. Не было намеков на изменение ее однообразного вида. Но и желания вернуться назад, к оставленному на шоссе автомобилю не возникало.

     Узвалино смотрел на компас, на умирающее солнце и шел дальше –  туда, где заканчивалась неизвестно откуда выросшая, несуществующая на картах полоса ландшафта. Узвалино не привык поворачивать назад. За его спиной был ранец, а в нем –  самое необходимое: фляга с гигакалорийным горючим на случай смены автомобиля, термос с раскаленным универсальным напитком, а также особый паек, неплесневеющий, негниющий, тонизирующий. Там же в ранце лежала книга. Желтые буквы на сером переплете выстраивались в косую надпись:

 

ЗАПИСКИ

         О

              ЕРЕСИ      

                     ГНОСЕОВИТАЛИСТОВ

 

Выше этого названия стояло имя автора:

 

Узвалино...

 

     Узвалино считал себя единственным человеком на планете. Мало того –  единственным млекопитающим. Прошло три года с тех пор, как человечество приказало долго жить.

     Все годы своего одиночества Узвалино чувствовал себя превосходно. У него были источники энергии, сады и парки, библиотеки и фильмотеки, океан и реки. У него была свобода.

      Узвалино шел по неожиданно возникшей темно-серой пустыне. Временами появлялись до­зирован­ные порывы ветра и тут же автоматически прекращались. Пыль шелестела. Вдали не было ничего, кроме горизонта. Функциональные облака на небе часто сменялись камуфляжно-мираж­ными.

                                       ………………………………………………………..

……….…….………………………………………….

   

     Узвалино всегда считал, что освобождение человека от биологической жизни еще ничего не означает. Этого недостаточно. Недостаточно разделить участь кабанов и землероек. Вот он некогда и построил на время "ч"  защитное устройство...

     ………………………..………………………………..

…………………………………………………………

     

     Узвалино и раньше встречал кладбища, но все они были надлежаще оформлены. Архитектором этого горизонтального места успокоения оказал­ся неизвестный экстравагантный парабиолог. Ошибку природы, породившей ор­ганизмы, он исправил весьма оригинально.

 

     Узвалино шел по совершенно ровному плато. Горизонт был так далек, а фигурные облака –  так огромны и высоки, что, казалась, он, Узвали­но, идет по территории, на которой планета не имеет выпуклости, что он идет по сечению через земной шар.

 

     Пекли одичавшие искусственные облака. Все чаще перед глазами по­являлась электростатиче­ская рябь. Слезливо блестело мертвенно-бледное солнце.

 

      Ночь и день не меняли друг друга. Узвалино потерял счет своим при­валам. Глянув на календарь, он обомлел: с тех пор, как он покинул шос­се и автомобиль, прошло четверо суток! Компас? Компас показывал правиль­ное направление. Порывы ветра, как им и положено, соответствовали мери­диану. Впервые за все три года свободы Узвалино почувствовал себя не в своей тарелке. Он чертыхнулся и ударил ногой по пеплу. Частицы пепла сцепились в мелкие диски и, планируя, плавно осели. Узвалино  сильнее ударил по пеплу, подбросил его. Образовались более круп­ные диски и, подскочив, унеслись куда-то вбок. Да! На пыль надо было обратить внимание раньше, а не разглядывать калейдоскопы облаков. Пустыня интересна, но что делать, когда паек кончится? Немедленно придет усталость, а с ней –  потеря надежды на выход.

     Ранец слишком тяжел. И всё ли в нем нужно теперь? Узвалино выта­щил из ранца бутыль со сверхбензином и, размахнувшись, бросил ее. Дно фляги ударилось обо что-то твердое, скрытое под слоем пыли. Ни звука, ни огня, ни ударной волны не было, но Узвалино почувствовал взрыв.

     Произошла каталитическая реакция: от горизонта до горизонта, на десятки, а, может быть, на сотни миль за него слой пепла превратился в черную нефтеподобную жидкость...

 

     Вот оно! Вот та трансформация мира, на которую так надеялся Узвалино!

                      

      Кто думал, что произойдет именно так, без всякого умственного усилия! Над жидкостью то там, то здесь стали появляться короткие вспышки синего свечения. Было ощущение, что участки жидкости перемигиваются между собой, сообщают что-то друг другу. К вспышкам добавились бегающие разноцветные огоньки, и все приобрело целесообразность, мощь и красоту. Можно было подумать, что гигантский полигон ожидает посадки эскадры межгалактических крейсеров. Жидкость то гудела, то звенела, переходила на сухой высоковольтный треск, как бы желая настроиться на нужную волну, стремясь найти себя и не зная,  с чего начать.

     Восхищение происходящим вдруг исчезло. А никакая это не трансфор-ма-ция!! Мгновение –  и вселенную охватит тартар!! Трансформация нао­бо­рот! Узвалино плюнул. Черная жидкость взревела и понеслась, закрутилась в барашки, прицельно взметнулась в небо –  и облачный камуфляж исчез. Всё успокоилось. Но Узвалино обессилел и обезумел. Он упал. Попытался подняться, но почувствовал  тяжесть в мышцах и вдруг обнаружил, что лучше ползти, чем идти. Он пополз в раннее выбран­ном направлении, но руки-ноги не совсем его слушались, и временами он чуть не конвульсировал, подчиняясь вибрации незримых токов, исходящих от жидкости. Все облака, кроме тепловых – предусмотренных когда-то для отопления планеты, – умерли. За горизонтом –  тоже. Устройство погоды сломалось.

     Узвалино полз и не видел ни неба, ни горизонта. Он полз за тер­риторией кладбища, на равнине, обозначенной и на картах, но не ни карт, ни компаса, ни ранца у него не было.

     Теперь Узвалино полз по твердому грунту, и какое бы направление он не избирал, за ним непременно устремлялись, как щупальца, языки черной нефтеподобной жидкости.

     Омерзительная жидкость –  "О –  о –  о!", ничего не поняла в "Записках о ереси гносеовиталистов". А, если и поняла, то –  наоборот. Ей быстро  наскучила радость бесклеточности. Она настигла Узвалино на дне оврага и, утопив, похотливо извлекла из этого странного, но занимательного существа  потребный для оплодотворения  код.

 

 

 

ОНДОРИКО

 

    Меня зовут Ондорùко.  Я — в шур­­фах-вершинах. Я — в туннелях-консолях. Я — повсюду, я — везде. Я — разумно, но я про­клинаю свой неразумный плохо растущий ко­кон. Мне в нем тесно, гадко, противно. Я бы с удовольствием раз­несло его на куски, но этого не дано. Дано единственное — разделять, раз­­делять, разделять, аккумулировать один­надцать не похожих друг на друга зарядов, создавая потенциал, потенциал-памятник, потенциал памяти коралл из один­надцати измерений пространства, которое есть лжевремя, масса пустых вневремен. Как быстро уничтожается прекрасное блестя­щее нич­­то, как утешительна мысль, что рано или поздно одиннад­цать из­ме­ре­ний­-по­­тен­ци­а­лов соединятся и создаваемый кокон распадется, но, увы, — я разветвлено, я построило множество миров и всё строю, строю, строю. Блестящее прекрасное нич­­то неисчерпаемо богато, но оно мер­к­нет, мер­к­нет, меркнет... Скоро оно будет не то...

     Абсурдное и нелепое великолепие фантомических вспышек родного ничто. Оно будет не то. О кажуще-отвердевшее сновидение! Я кажуще-отвердевшее сно­видение. Я кажусь, я кажусь, я кажусь. Меня нет, меня нет, меня нет. Я мыслю, следовательно не существую...

 

 

 

 

 

РАЗНОЦВЕТНЫЙ ЗОДЧИЙ

 

 

      Постройки разума разваливаются как карточные домики.

 

      Постройки ума прочны, но до них нет дела.

 

      Постройки из чувств чем-то кажутся, но ежесекундно обманывают.

 

      Постройки случайности пытаются использовать, когда уже поздно.

 

      Постройки из золота дают право на любые другие постройки, но, право, это право не уме­ют использовать.

 

      Постройки лени хороши, но в них лень долго жить.  

     

      Постройки гениальности — всегда колоссы на глиняных ногах.

    

      В постройках из духа не­возможно не только есть, но и дышать.

 

      И за постройки из презумпции бывают различ­ные сроки наказания.

      

      Если ты по­строил, то из этого не следует, что не развалится.

 

      Если ты приступил к стро­ительству, не за­бы­вай: мо­гут и снести.

 

      Если ты нечто построил, оглянись: стоúт ли еще?

 

      Потому-то мы не знаем, как устроена Вселенная, что не можем ее сломать.

 

     Если тебе неведомо, зачем ты живешь, займись строи­тельством.

 

      Кто не желает строить — того заставят.

 

      Если некто строит козни, то это значит: ему не хвати­ло пары кирпичей.

 

 

 

 

 

 

 

ДРУГИЕ

 

 

      — Эврика! — вскричал Архисмерт, с трудом выскакивая из ванны. — На тело, по­гру­женное в жидкость, действует утапливаю­щая сила, направленная вертикально вниз!

 

      — Гениальное открытие! — воскликнул Нью-Том. — Квинтиллионы купальщиков чу­вствовали эту силу, но не смогли дополнить свою кажимость отчетливой мыслью...

   

    Нью-Том оглядел грушевое де­рево, под которым стоял, осекся и быстро потопал прочь.

 

      — Эфир подобен жидкости, — добавил Манк­­свелл. — Мы можем сформулировать закон всемирного утопления.

 

        — Воистину, — не удержался Эпштейн, — мировое Е равно пи эм цэ квадрат.

 

 

 

 

 

 

 

РИТА

       Рита, дочь известного дипломата, племянница академика Самохина, была очень счастливым человеком. В раннем детстве ее украли...

 

      Судьба обеспечила Рите беспокойную, но полнокровную жизнь белой цыганки.

 

 

 

 

ХЭН

      Хэн вырос в глухом лесу. Его учителями были медведи и радиостан­ция "Свобода". Поэтому он попадался на все наколки, не мог отгадать никакие детские загадки.

     

     Тем не менее, он был нормальным парнем. Очень жаль, что его пере­ехал трамвай.

 

 

 

 

 

 

СОСЕД

 

      Мой сосед –  лифт, окружен вентиляционными и пожарными шахтами. Его родство с мусоропроводом заметно всем. Вместо кукиша и зада, он показывает в щелку между дверями металличес­кий трос.

      С лифтом мы никогда не здоровались.

 

     Он первым нарушил этот обычай: из его шахт стало пахнуть кошками. Лифт напускал на меня этот запах еще издали.

     Пахнуть в ответ собакой я не мог. Недочеловеческие междометия стали из меня вырываться при встречах сами собой.

 

 

 

ТЕХНИКА  БЕЗОПАСНОСТИ

 

 

     Если открыли что-либо употребите внутрь, пока не отобрали.

 

     Если разобрали — следите, чтобы кто-ни­будь не собрал.

 

    Если пользуетесь чем-либо — отойдите на всякий случай подальше.

 

     Если не знаете, как ЭТО делается, — вы наивный чело­век.

 

    Если не можете что-то понять — поймите, что понимать и не надо!

 

     Если процесс пошел — берегитесь!

 

 

 

 

ПРЕМУДРАЯ

 

      И. дала мужу  кличку "Обезьян". Вначале  вслух  ее  не  произносила. А он был действительно обезьян. Нельзя  сказать,  чтобы особо  волосатый, но  какой-то  разлапистый и вооще…

      Иногда,  приводя мысли  в порядок,  она задавала  себе  вопрос: "Какой же  он  обезьян? Ведь обезьяны шустрые,  прыткие,  скачут с вет­ки  на  ветку...  А он  грузный,  тяжелый.  Его лучше быком назвать... "А!"    догадалась  М.    Он у меня человекообразный обезьян! Какой-то такой горилл  равнинный или орангутано. Жаль,  что  на шимпанзяку не  сма­хивает".

      Однажды при  особо игривом настроении  она  назвала  его  Обезьяном вслух.  Обезьян  не обиделся,  проглотил  как любовное именование.

     – Ишь ты, –  подумала И. –  классификейшен-то в точку пришелся. При хорошем раскладе получается, что человек человеку –  обезьян, прия­тель и трах.

      В  тот  день  тремя  трахами дело  и  завершилось.

      А в другой –  совсем  пошло прахом. Как-то поглаживая И. мизинчиком по мордочке, Обезьян обозвал ее без всякой основы, причины и повода лисой достохвостой.  Пока этим  ограничился.

      И.  подобная  кликухенция  совсем не  понравилась.  Куда  бы еще  "лисонь­ка",  "лисичка"...  А то     "лиса",  да  еще хвостодосая.

      Через  час,  находясь  одна,  И.  вдруг  вспомнила  свое  перекрещение  и произнесла  вслух:

       Не  лиса  я!  И не лисичка!  Сам  ты ложноопенок  кирпично-красный,  груздь  перечный,  обезьян  рогоносый.

      При последнем упоминании И. улыбнулась,  настроение  ее  резко улуч­шилось.  Минут  двадцать  И.  пребывала  в  эйфории  и  даже подходила  к  зер­калу,  чтобы полюбоваться на  свою  стать,  достоинство  и  приятность. Делая ужимки,  подставляя  зеркалу бока,  она  вдруг  вспомнила  о  достохвосте. Что  это  такое?  Где  находится?  И что  это  за  притча  такая!

 

         А-а-а!    осенило И.    напал на  след обезьян  треклятый, пронюхал-таки...  Откуда? Я –  и под шампанским не  глупею,  а Дэ  эС    не болтун.  Много  праздного  народа  развелось.  У  кого-то  что-то  в  ты­ковке и  срифмовалось.  Так  себе мыслишка,  но  крепенькая.  Поделиться  с ближним и дальним захотелось...

      Настроение  стало  выравниваться.  Я  свободна и ничем не хуже  сфинкса, а иногда –  лучше.  Только  догадливости не хватает.  Зато  и меня никто не  разгадает.  А причина  в  том,  что  разгадать  невозможно.  Самое-самое у меня  словами  не  выражается,  мыслями не  оплетается,  а  гудит, как  ветер,  и  существует.  Ну,  например,  о  чем комар думает,  когда пищит?  Ведь  себя  выдает!  А писк  этот для него,  может, важнее  крови,  жизни  и потомства.

      Обезьян мой –  тоже  сфинкс.  Пусть,  хоть потоп, – с места не  сдвинет­ся,  а  то  еще хуже    попрет  сам не  зная  куда.  Вот и  вся  его  разгадка. Шкура  толстая.  Память  короткая.  А в  голове    завиральность  бесподобная.

     При последних  словах И.  нажала  кнопку  телевизора с огромным, покрытым толстым слоем пыли экраном.  Хиппо­во  одетый  ведущий  беседовал  с  корифеем-специалистом,  закованным  в  клет­чатый пиджак. Шел  разговор об одной  немецкой новинке,  сейчас  ввозимой, но   шесть лет назад изобретенной  в  сибирском  городке.

     Глядя на  клетчатого  господина,  И.  стала  как-то непонятно  сообра­жать.  Вначале на нее нашло  обалдение,  под ложечкой защипало,  во  рту пересохло...

       Ванька,  гад!    произнесла И.     Ванька-встанька,  Кулибин несчастный.  И  как  это  всё!

      И вдруг ни  с  того  ни  с  сего И.  представила напряженную рожу Пойкиндорфа  в  тот момент,  когда  тот  копался  в  Ванькиных  бумагах... "Эй!  Штирлиц!"     крикнула  тогда  она  ему,  схватила  все  бумаги  и  спрятала,

      А потом в тот же вечер они с Пойкиндорфом помирились. Фу, ты! Да я же сама отдала перефотографировать все документы! Бери, мол, всё, бери! Не жалко! И Берлинскую стену не забудь прихватить, и республику германскую дерократическую...  Главное: чтобы казенный гриф был и своим ничего не досталось... 

       Ничего  был  немец!  Только  какой-то  неарийский.  Что  они  там на нордичности помешались?  Шикльгрубер и  тот блондином не  был.

     А Иван     всё-таки  размазня,  гений  в  тряпочке,  вовремя от него  изба­вилась.  Вечно  его  то  в Инту,  то  в  Читу  командировали.  Зачем  такой деятель. В морячки,  да  солдатки  пусть другие  идут!  А мне надоело!!! 

       Вот  так! Теперь  я  такая!!!  Ведь  сказал  поэт,  что умом меня не  понять,  аршином об­щим не измерить 

 

Много  во  мне лесов,  полей и рек;

Я другой такой  себя не знаю...

 

      Кстати,  куда мой мусульманин  девался?  Перестану пушечным мясом  кор­мить!  Еще  одно  обрезание  ему  сделаю. Путь  только  Дэ  эС побольше  зелёненьких  подбросит.  А не  подбро­сит     в Москве  голой  задницей на  Мавзолей  сяду.  Вовка мигом оживет!!! –  И-и-и-и-и-и-и-и!

 

 

 

 

КОМАРИК

 

 

      Летел комарик. Маленький такой комарик.

    

      Увидел комарика человек:

 

             Ах, вот ты где!

 

              У-ух!

                   

              Сейчас я тебя подлеца!

 

      Разбежался человек, споткнулся, упал и свернул шею.

 

      А комарик полетел дальше. Маленький. Прозрачненький. Загудел то-о-о-о – о-о-ненько....

     Вылетела из человека душа, маленькая, прозрачненькая.

 

     И не понять: где душа, а где комарик.

 

 

 

 

 

 

 

 

ДА-А!

 

 

     Первый зеленый человек появился на стан­ции Полуянь близ Болуховска. Человек этот хо­дил нагишом, питался глиной и ме­лом. С удо­вольствием грыз поджаренную на противне гашеную известь и запивал ее ма­ринадом. Вместо горчицы использовал ил. Новый ил, предлагаемый для смеха, брать отказывался. Выковыривал только особый — из глубины дна пересохших озер.

     Потом сразу восемнадцать зеленых людей припожаловали в село Сельцы Краськовского района. У них не было ни мужского, ни женского пола самостийная перманентная беременность. Вследс­­т­вие последнего об­сто­я­тель­ст­ва зеленчу­ков бы­ст­ро сманили цыгане и куда-то увели.

 

     Когда число зеленых людей перевалило за тысячу, многое прояснилось. Их образ жизни раскусили все. В конце августа зеленчуки перестают есть, но при этом не худеют, а, наоборот — стремительно увеличивают свой тук и скорость обращения хлорофилла. По­сле чего необычные обитатели Краськовского рай­она испаряются, превращаются в облака и уле­та­ют в Австралию. В мае они возвра­щаются на полюбившиеся им карьеры, кру­тые берега рек и овраги.

 

     Однажды живущий в селе Сельцы дура­чок по прозвищу Куматёк шел просекой и гнусаво напевал песенки. Среди них была и очень стран­ная песня. Принявшись за нее, дурак уже не мог остановиться.   

 

      Он пел:

 

                           Я маленькая камне-Ежка...

 

Я  мА-ленькая  камнеежка...

            

             йА  маленькая камнеежка...

 

      И до бесконечности с различными ин­то­на­ци­ями, мелодиями и подвываниями.

      Куматёк свернул с дороги налево к гряде валунов, покрутил средними пальцами рук у  вишневого камня, а потом принял­ся его уплетать, да так, что хруст пошел.

 

      Эту нелепицу и подсмотрел старик Дульдю­ков, ломавший неподалеку ветки ветел для жи­вой изгороди. Дульдюкову очень захотелось второй серии. Она не медлила. Дурачок разделся догола, сел на освещенный солнцем валун и начал зеленеть.

 

      Дурак есть дурак. У него всё можно спро­сить. На следующий день к Куматьку подкрались три женщины-железнодорожницы:

 

      — Тек-Тёк! Для чего зеленку выпил?

      — Не-е-э! — сказал дурак. — Я зеленку не пил.

      — А чего зеленый?

      — Не зеленый я, а красный, — обиделся дурак

      — Красный?!

      Конечно, красный! Совсем ослепли? Ви­дите, загорел!

      Вот дурак! хихикнули железнодо­рож­ницы. —  А небо какого цвета?

       — Ну, даете! — Желтого. Желтое не­бо, желтое!

         А трава какого цвета?

         Трава? Обычная! Розовая!

       — Га! Га! — закричали девки, схва­тились за животы и пошли кататься по лужайке. А самая толстая нечто выпустила в юбку и чуть не ис­пачкалась по-большому.

       — А мальчик от девочки чем отличается? —  разгладив амуницию, спросила толстуха.

 

         А ничем, — спокойно ответил дурак.

       — Будто?

       — Тут-то! — заявил голый дурак и раздви­нул ноги.

      Оказалось, действительно не отличается.

 

     Недели через две позеленели и железно­до­рож­­ницы, а бюсты у них стали плоски­ми, слов­но у десятилетних девочек. Куда все поде­валось!!

 

     Зимой, кроме дряхлого старика Дульдюкова, в селе Сельцы никого не обнаружили. Все пре­вра­ти­лись в облака и улетели.

 

 

 

 

 

 

ВОГНУТОЕ ЗЕРКАЛО

 

 

 

      Заныла спина от долгого сидения за письменным столом. Я поднялся, начал делать упражнения, встал на носки, вытянулся. И тут выше меня оказалось ничего не отражающее ненужное вогнутое зеркало. В нем шли колебания в такт моим движениям.

 

    "А не впаду ли таким образом в гипнотический сон?" — пришла в голову мысль. Но мысль благополучно ушла, и я погрузился в мелькания, вызванные словно бы колеблющимся неправильным зеркалом. Постепенно я перестал сопоставлять сверкания с окружающими предметами, видимое как бы размылось, в зеркальных блесках увидел нечто вроде окошка, в нем — угол здания с башенкой-ротондой. Здание очень знакомое, много раз виденное, но что оно? Вспомнить никак не удавалось.

 

      Когда-то я много раз сравнивал башенку с главной частью детской музыкальной игрушки: из центра барабана со стенками из металлических прутьев торчал изогнутый в виде молнии прут-рычаг, сходный с ломиком-заводиловкой (пусковой рукояткой) древнего карбюраторного двигателя. Теперь же я помнил только выломанный из игрушки барабан, но не саму игрушку, не ее внешний вид... Она что-то вроде шарманки? Вряд ли, хотя по принципу приведения в действие очень похожа. Звучание? Какое-то очень грубое, приглушенное. Кто додумался подобное делать для детей!

 

      Я отчетливо вспомнил запах поделки, не совсем приятный

пластиковый и даже конфетно-парфюмерный, резкий, но привлекающий, заставляющий нюхать еще и еще, что-то там скрывающий в себе потаенное, необычное.

 

     Закрыл глаза и начал представлять картины, действия. И те и другие расходились по разным руслам, я вплывал, влетал в противоположности, в быль и небыль.

 

     Толчок — и за один миг протащило по квинтиллиону пространств, влетел в некий высший мир, в верховную точку, из которой можно созерцать абсолютно всё. Но она самодостаточна! Ей ничего не надо! Нужно брать этажами ниже.

 

     И да, и ах! Спустился и оказался много ниже той самой заветной башенки. А только-только был прямо в ней. Даже упирался в ее привод-стартер, но не подумал его покрутить.

 

     Угораздило же меня завести глупую мельтешащую вселенную тогда, когда мне было полтора года!

 

 

 

 

 

 

 

 

Александр Акулов.  Разрассказы

 

 

                     СОДЕРЖАНИЕ

 

                      КОНТРЫ

 

Цветной рейд (контрмарина)        

Бабье лето                               

Клио (контрфэнтези)                                      

Хэппи-энд   (контркосмос)                            

Абальмантовое дерево

         

                    ПОСЛЕДНИЕ СУЩЕСТВА

 

1. Бьеппо

2. Узвалино

3. Ондорико   

 

                     ПРОЧЕЕ 

 

Разноцветный зодчий

Другие

Рита

Хэн

Сосед

ТБ

Премудрая

Комарик

Да-а!

Вогнутое зеркало