Александр Акулов

 

РАЗРАССКАЗЫ

 

 

 

                   СОДЕРЖАНИЕ

 

КОНТРЫ

 

Цветной рейд          

Бабье лето                               

Клио                                       

Хэппи-энд                               

Абальмантовое дерево 

      

                  ПОСЛЕДНИЕ СУЩЕСТВА

 

1. Бьеппо

2. Узвалино

3. Ондорико   

 

                  МИНИАТЮРЫ

 

Разноцветный зодчий

Другие

Рита

Хэн

Сосед

ТБ

Премудрая

Комарик

Да-а!

 

 

 

 

 

 

 

                           

                                                                           Из цикла "КОНТРЫ"

 

 

 

ЦВЕТНОЙ       РЕЙД

     Подлодки типа "Скилэнд" довольно внушительны по размерам. Они оснащены почти игрушечными бесшумными двигателями. Боевое снаряжение этих субмарин не занимает много места, но их полезная площадь так забита оборудованием  спецназначения, что на них и повернуться из-за тесноты. Совмещение камбуза с гальюном, а спаль­ного кубрика –  с машинным отделением –  это полбеды.  Гораздо хуже то, что пройти из кубрика в камбуз, не пропоров живота  о выступа­ющие части спецоборудования,  не представляется возможным,

 

В  N   году одна из таких подлодок приняла меня с пакетом на борт поздно ночью. На следующий день я должен был высадиться. Всю ночь мне снился скверный сон об одном и том же. Снилось,  что я сижу на корточках на лесной поляне, упираюсь плечами в колени и непрерывно вытаскиваю из горла застрявшие в нем серебристые гвозди. Гвоздей должно было быть штук пять или шесть, но я вытащил их несколько дюжин и не понимал, почему они не убавляются,

      Проснулся я поздно. Сильно пахло земляникой. Лодка шла под поверхностью воды, выставив перископы. Я отправился по щелеобразному коридору-лабиринту в противоположный конец судна. Приходилось все время держаться за поручни и вентили спецоборудования. Коридор внушал смутные опасения, но несколько иного рода, чем свя­занные с возможностью напороться на выступающие из стен, потолка и пола металлические штыри.

      Камбуз-гальюн выглядел оригинально. В его центре находилась внушительная суперсовременная плита, похожая более на компьютер зенит­ного управления. Все сверкало нечеловеческой стерильной чистотой.  К стенам были привинчены металлические столики наподобие перил. Что касается приспособлений для естественных потребностей, то их не оказалось. В камбузе находился кок-уборщик, а рядом с ним – несколько отдыхающих от вахты матросов. Лица последних имели интенсивно-лиловый цвет. Из нагрудных карманов черных тужурок матросов торчали пластмассовые дозиметры. Похоже, все эти люди были рождены из яйцеклеток штамма AР-400-БЮЗ, оплодотворенных в ретортах Морского ведомства, то есть матросы были промежуточным продуктом производства –  я так и не вспом­нил каким именно:   подвоем или привоем.

На моем френче не было знаков различия, и матросы приняли меня за командированного мичмана. Это польстило моему самолюбию, хотя на самом деле я был временно призванным офицером запаса. Облокотившись, как и матросы, о пристенный столик, я достал пачку сигарет и закурил, не подавая никакого вида. Матросы смерили меня недоумевающим взглядом. Один из них попытался сделать какое-то движение, но в этот момент до меня дошло, наконец, хитроумное устройство не только камбуза, но и гальюна, и матрос остался на своем месте.

     Когда я вернулся к облюбованному мной пристенному столику, меня обступили матросы во главе с коком и потребовали сигарет. Они, явно осатанели от длительного рейда и запрета курить на судне. Моя единствен­ная пачка тут же куда-то исчезла. То там, то тут замелькал язычок зажигалки. Почему-то каждый, как дикарь, норовил щелкнуть зажигалкой сам, вместо того чтобы прикурить у соседа.

     Через полминуты матросы побросали сигареты и начали дружно плевать­ся. Мне возвратили пачку.  Сигареты у них загорались, но не дымились. Вскоре перестала дымиться и моя. После того, как матросы побросали сигареты –  она сразу сделалась какой-то безвкусной.

      Я сильно удивился тому, что от котлов, стоящих на раскаленной плите, не поднимается пар.

    – Четвертые сутки вода в котлах не закипает, –  выпучив глаза, произнес кок. 

     Матросы дружно сделали неприличные жесты,  и послали кое-куда сухой паек и горячую окрошку.

     Так и не разобравшись в этих странностях,  да и не слишком любопытствуя на борту, я закончил путешествие, высадившись на острове Мокольм.

 

В тот же день подлодка затонула.

 

Вот в ясную погоду я сижу в парке "Селд-Рок" среди секвой-подростков. Сильно пахнет земляникой. Рядом со мной –  бульварная газета "Плок" со статьей о секретных подлодках. По песчаным дорожкам прыгают зеленые воробьи и скачут розовые вороны.

    Да. Пакет, который я вёз, имел обычную форму, но я понимал, что в нём не бумаги. От него исходил запах... Какой? Да вот этот самый, земляничный. На острове я заметил, что в обертке  пакета появились пять-шесть рваных отверстий, похожих на следы крупных гвоздей.

 

     Отчего взрыватели микроснарядов сработали не сразу? Не из-за аномальности ли судна?

 

      Зеленые воробьи улетели. На секвойях расселись краснобородые ангелы, пристально уставили на меня огромные фиолетовые очи.

      Я проснулся. О-о-о-о! Где цветные виденья, и где черно-белые мысли!! Все пред­меты струились,  как дым.   Бу! Бу! Бу!  Ля-а-а!  Лодка уже шла под поверхностью воды. Слегка ощущалась качка. Еле слышно прозвучала электронная склянка. О этот премерзкий запах земляники! Не успел я протереть глаза и осмотреться,  как в настоящем пакете отчетливо защелкали пружины.

     Опоздал вещий со.

 

 

 

 

БАБЬЕ ЛЕТО

 

      Хризантема росла на осенней платфор­ме. Луч солнца играл на ее влажном венчике. Веял теплый ветерок. Зеленый поезд дви­нулся и остановился, любопытно осклабя мимикрировавшую под бегемота крашеную голову.

       "Это не мой поезд, – прошептала Хризантема, – пусть он скорее уходит". И поезд ушел.

 

      Платформа была пуста. Только внизу облетевшие божьи одуванчики вяло – уже неделю –торго­вали пересушенными моховиками. Высоко на небе реяли облака.

 

      – А отчего Хризантема показывает небу голый пупок? – спросил Аллах у Джабраила.

       – Ах! Ах! – изумился Джабраил. –  Это дело я исправлю!

     Джабраил провел могучим перстом и сломал тщедушную железнодорожную стрелку.

 

       – Ва-ва-ва-ва-ва-вах-вах! – запели дю­ралевые муэдзины на черных столбах.

       – Бжмбрррр! – изрек внезапно остано­вившийся товарняк.

       – Ва-ва-ва-ва-ва-вах-вах! – повторили дюралевые муэдзины.

 

   – Ох, не попаду я никуда, не попаду! – поправив прическу, произнесла Хризантема. – Пойду домой, пока не отцвела. Но где дом? И все же она пошла, направляясь к группе облетевших одуванчиков. Возможно, это ей показалось, а на самом деле, отражаясь в окнах станционного здания, стал перемещаться в обратную сторону товарняк.

      – И я отцвету, – оглянувшись на одуванчиков, грустно подумала Хризантема.   Отцвету я.

 

     Прыснула кобыльим смехом ржавая дре­зина и, задрав сизый хвост, помчалась по блестящим рельсам мимо вечно поднятых берёз-шлагбаумов.

 

 

 

КЛИО

контрфэнтези

  К берегу реки Усьямрупи, почти к самому ее устью подплыла огромнейшая рыба, про­глотила трехгодовалого быка и скрылась. Это стало началом событий, происшед­ших в стране Упта-Макаль-Бласкес, охвативших область Мороке-Нетосбака, остров Мурашиных Воров и пустыню Хромой Шалопутни.

   То было время, когда в долине у Больших Лягушачьих озер еще стекала с веток красностебельного строгалиска камедь, а в период малых дождей, посыпая всю округу лепестками цветков, ходило посредством корней смеющееся дерево, когда волосы из подмышек себяблюдущих дев тайно не сжи­гали на священном огне, а суп из хвоста ботулинского кота не вошел в обычаи, когда исполинская комета Апостопузиса не косну­лась земли, а звезды еще были прибиты се­ребряными гвоздиками к небесной тверди.

 

  Тогда-то решили птеромегары, агрофетиды и клефореты, что проглоченный рыбой бык – вовсе не бык, а тысячеокий змеекручич, некогда волхвовавший к западу от Ущелья Взбесившихся Обезьян, а рыба – не рыба, а исчезнувший десять солнцелет назад вместе с войсками, городами и кораблями сатрап царя Околедониса – Пупелон-Джимай-Акубарх.

 

   Царь эсебеев, фенеев, гидичеев и пелесгеев, Околедонис, не внял толко­ваниям птеромегар агрофетидов и клефоретов, не понял путей воли, утренних, полуден­ных и полунедыхих духов, не подарил птеромегарам, агрофетидам и клефоретам по перу прозрачного ибиса и по хуммерской ни­ти со своей правой набязки, а велел играть себе триста сорок вторую свадьбу и звать на нее обридов руидов и каппарийцев.

 

  Потому-то на крышу капища возле горы Опускающегося Солнца села морская птица, прилетевшая издалека. Отдохнув, она подскакнула к ста­туе Розовой богини над входом, выклевала у нее халцедоновый глаз, а затем улетела за пределы царства Околедониса. О горе и бедствия! Опустились смуты на пораженные ими народы. Отложилась от Околедониса об­ласть Мороке-Нетосбака, а потом – остров Мурашиных Воров. Шедшие через пустыню Хромой Шалопутни караваны повернули на­зад, укрылись от царской погони в Ущелье Взбесившихся обезьян и затем сумели обойти стороной владенья Околедониса. А дряхлый повелитель ягов, виндов, свитов и ведов, царь Г'Ор-Ох, отказался усту­пить трон своему зятю Бирун-дею, исполнил­ся твердости, поклялся Пуруном и Барахмой начать войну против Околедониса.

  

  Через 204 луны объявился опять Пупелдон-Джимай-Акубарх, но потерявший власть, силу и сварение желудка, повинился во всех грехах, оттянул пурпурные шальвары и высыпал обратно многократно ум­ноженные войска, города и корабли. На зем­лю словно упали неожиданные богатства. Золотой век сменился бриллиантовым. Вос­пели славу царю Околедонису, его полису и паролису. Но нет причастья в счастье: ша­рахнула изо всех сил комета Апостопузиса, лишила чувства вкуса Главного кита, под­держивающего Землю, а крайних китов на­всегда отучила пускать фонтаны восторга, прошла материнские воды вселенной и вер­нулась на далекую твердь.

Все как один потухли огоньки звездочек. Превратились в черные наперстки. Со свистом и шумом попадали на землю. Из наперстков вывелись крылатые ботулинские коты. Коты ничего не хотели и не желали, кроме паштета из печени себяблюдущих дев. Повсюду собирали они свою дань и уносили в новую страну – Ботулинию.

 

Три миллиона лет длилось это бесчинст­во, пока жившие в долине у Больших Лягу­шачьих холмов гидичеи не отряхнули с голов пепел, не научились собирать посредством сока рыдающего дерева камедь с земли во­круг черностебельного строгалиска и не ста­ли отдавать ее комариным ворам для охоты на ботулинских котов.

 

Собрались в день неясный и пасмурный все коты в горах Нетосбакских. Из-за крика котиного ожил от долгого сна Дракон Пламенный, правнук Акубархов, поглотил котов вместе с камедью черностебельной, ядовитой. Пролетел с оме­га Дракон Пламенный пять тысяч сфер не­бесных, вдохнул в себя небо и разорвался на восемьдесят две метагалактики. И вспых­нули в метагалактиках черными и белыми драконятами огромные шары звезд поддель­ных, лишенные гвоздиков серебряных и твердей хрустальных...

     Зато и над старым миром расцвело, раз­горелось зеленое солнце

       Воспели славу новому царю, Опрозонису, его полису и гонорису.

      И сто семнадцать изумрудных веков бле­стело, светило зеленое солнце, пока в небе вновь не появился огромный хвост, пока ко­мета Апостопузиса не врезалась мощно в море Хромой Шалопутни, не сделала Землю шаром, убив китов-держителей, и не превра­тила людей в козлов, гиппокентавров и обезьян.

 

 

 

ХЭППИ-ЭНД

 

     Бактолбин был крайне беспомощным че­лове­ком. Он совершенно не поддавался бодрозу, да сам не умел бодрозировать, а по­тому, часто находясь в бедственном поло­жении, никак не мог прибег­нуть к помощи других. Как он при этом выжил и дожил до 29 солнцелет – остается загадкой.

     Удивительно, но он как-то справлялся со своими двумя лошадьми. Бактолбин зараба­тывал себе на жизнь тем, что подвозил публи­ку к космофелю, находящемуся в четырех стадиях от города.     

      Подвозил Бактолбин только иносистемников и звездофреников нерейсовых кораблей. Коренные жители и все те, кто его знал, не рисковали прибегать к его услугам, но между тем ждали, когда, в кон­це концов, что-нибудь случится с Бактолбином, его лошадьми и пассажирами.

     Из-за бодрозоустойчивости Бактолбин был, конечно, безграмотен. Он не умел даже писать и считать. Ходили слухи, что его кли­енты не получают сдачу. В харчевню, лавку и иллюзиодром Бактолбин никогда не прихо­дил без мыслящего за него домпьютера. Очень любопытно, что именно видел Бактолбин на иллюзиодроме? Большинство про­грамм там были основаны на неклассиче­ском бодрозе. Существовало мнение, что Бактолбин носит в кармане не домпьютер, а запрещенный всеми межгалактическими нормами гипнодетектор. Сверх того, погова­ривали, что лошади Бактолбина ненастоя­щие, поскольку-де они не посещают зооклозеты, не пахнут лошадьми и не впрягаются в упряжку самостоятельно. Сколько ни смотри – на них никогда не увидишь подков, датчи­ков и слепней.

      Кроме этого, у телеги Бактолбина и вза­правду существует пятое колесо. Это совер­шенно обычное, нормальное колесо, которое волочится по земле. Зато другие колеса ве­дут себя абсурдно: они крутятся... Кто не наблюдал – тот ни за что не поверит.

     Если бы Бактолбин был мало-мальски образован, то он наверняка бы знал, что ко­лесо – на то и колесо, чтобы не крутиться, что крутящееся колесо – это очень глупо и нереально.

      В некие забытые времена людей, подобных Бактолбину, обвиняли в нарушении законов природы и варварским способом лишали их жизни:  недопуском к горевшему в храме кост­ру. Души недопущенных к костру постепенно остывали и мучительным образом отделя­лись от тела.

     Отрадно заметить, что в наше время все согревают душу, прибегая к услугам электри­ческого стула. Главная свобода личности в нашем обществе – это свобода сидения на электрическом стуле. Вряд ли можно приду­мать более гуманусный обычай.

     Но из-за появления такой традиции стали возрождать­ся гены индивидов, называемых чудеями.

Бактолбин не захо­тел стать официальным чудеем.  

     Однажды он повез к космофелю коммивояжера, специалиста по рек­ламе зубных расчесок. Дела этого макломэна были очень плохи. Его фирма настолько разбогатела, что лопнула и пошла метаста­зами по другим вселенным, а сам он получил такое неимоверное количество заказов, что вынужден был спешно бежать из города.

     Как человек, не улавливающий боо-поля, Бактолбин ничего этого не знал. Весьма бес­тактно он внезапно вспомнил, что зубы его лошадей давно не чесаны. Повозка летела со второй сверхсветовой скоростью. Комми­вояжер по привычке показал спину, схватил­ся за колесо, и – карьера Бактолбина как извозчика была окончена.

     Муниципалитет повысил его в звании и пре­доставил ему пост Главного гребенщика. Вме­сто гребенки Бактолбину надлежало пользо­ваться колесами, снятыми с телеги, а потому Бактолбина правильнее было бы назвать не гребенщиком, а колесовиком. В обязанности Бактолбина теперь входило вычесывать, или, иначе говоря, колесовать то и дело появляю­щихся лучших людей города, тем самым, под­держивая в социальной экосреде нормальный среднестатистический штамб.  

     Избавляться от этих людей путем лишения электрического сту­ла было бы противозаконно.

     Не обладая общественным боо-полем ус­тановленной ройности, Бактолбин к новым обязанностям отнесся преступно: он то и дело колесовал не того, кого надо. А по­скольку это заметили слишком поздно, город стал патологически процветать.

     Другие, менее процветающие города бы­ли вынуждены принять меры, чтобы хоть как-то себя обезопасить. Беспошлинно и на дру­гих льготных условиях городу стали предос­тавлять брила и мотрошила, кокили и стили, а городские прокрысленники начали полу­чать бесчисленные предложения сделок

     Город вырос в четыре раза, а уровень жизни его населения оказался выше, чем на райской планете. В результате этих катаст­рофических последствий жители почувство­вали себя глубоко несчастными. Их души со­вершенно охладели и никак не согревались ни электрическими стульями, ни печами кре­маториев. Город находился на краю своей гибели и был спасен от ужасов коллапса только чудом.

 

    Началось с того, что Бактолбина похитили и унесли с собой в космос некие мохноосьминогие космические зашельцы. Депутация разумных свиней из туманности Сципиона-Цепадориуса съела в мэрии лучших людей города, а сам город затопили инженеры в результате удачного недосмотра при строи­тельстве гидротехнических сооружений.

 

     Благодаря последним событиям, жители города чувствуют себя чрезвычайно счастливо. Они живут в свайных хижинах, не знают ни дорог, ни космофеля и питаются исключи­тельно одними головастиками.

 

 

АБАЛЬМАНТОВОЕ ДЕРЕВО

 

      Некогда на земле росло абальмантовое дерево Раскидистое, высотой не более яб­лони, с коротким и гладким розоватым ство­лом и сочными светло-зелеными листьями – все оно казалось легким и нежным, съе­добным от корня до вершины.

     Плоды абальмантового дерева издалека напоминали апельсины. У них была просве­чивающая кожура и полупрозрачная мякоть с иссиня-черными глазками-семенами.

    Ядовитыми листья и плоды дерева не счи­тались, но отведавший их начинал чувство­вать себя очень чуднÒ, а затем обычно уми­рал. А умирал он либо от укуса бешеной соба­ки, либо от раны полученной в драке, либо еще от чего. А если не умирал, то стремился во что бы то ни стало просверлить себе голо­ву, выколоть глаз или повеситься.

     Цветки абальмантового дерева походили на дохлых бабочек и пахли чем-то непонят­ным. Этот запах не казался плохим или при­ятным. Он был до умопомрачения интере­сен... Всякий принюхавшийся к цветкам стремился принюхаться еще больше: за од­ним ароматом как бы скрывались еще два, за этими двумя – новые ароматы. Человек, попавший своим носом, чувствами и умом под влияние дерева, начинал мыслить и жить запахами, плыть за ними в своих бла­женных видéниях, после чего время пре­вращалось для подобного простака во время запахов, а не предметов.

    Тот, кого силой не уводили от дерева, на­чинал странно дрожать. Постепенно дрожь усиливалась, дрожащий превращался в мут­ное пятно и исчезал навсегда.

     Те, кого удавалось спасти, говорили, что не чувствовали боли; их как будто пыталась разорвать на части некая легкая и веселая сила.

     В то время, когда произошла наша исто­рия, абальмантовых деревьев почти не ста­ло: их вырубили. Любопытствующим прихо­дилось совершать дальние путешествия. Последнее путешествие совершил чиновник Диленай.

 

    Диленай вместе с отрядом солдат забрел в ненаселенные области провинции Сибей за урочища Юйгушана и нашел цветущее абальмантовое дерево недалеко от подно­жия горы Свютицай.

    Вначале Диленай отвел воинов подальше от дерева. Затем привязал солдата Тангун-Гёна на длинной бечеве к своему поясу, за­ставил его ходить у дерева, делать упражне­ния. Отпустив солдата, Диленай еще раз оп­ределил направление ветра, осмотрел не­большую скалу, что была в десяти шагах с наветренной стороны дерева, и приказал приковать себя к скале. Четыре дня и три ночи Диленай был прикован к скале. После этого его едва живого поместили в паланкин и унесли.

    

     Небу было угодно, чтобы Бабундох, правитель про­винции, получил донос. Правитель не стал долго задумываться и велел исполнить правосудие. Законы были ясны как день; поэтому после долгих пыток Диленаю отсекли голову, а солдатам дали по пятьдесят палок. Всегда крепкий солдат Тангун-Гён не выдержал наказания: его призвал к себе Владыка потустороннего мира. Остальных солдат отряда Бабундох направил к вер­ховьям реки Хунгшуйхэ для смены гарнизона крепости Дунпо. Во время пути сол­дат накрыла снежная лавина. Ни­кто из них не спасся.

 

* * *

 

     Прошло триста лун. Приближенные и слу­ги Бабундоха стали замечать, что правитель временами куда-то исчезает: иногда на часы, иногда – на дни. Портные правителя шеп­тали: «Ван быстро изнашивает одежды! Ка­ждый день шьем новые!»

 

     Одежды ли главное для князя! Бабундох был удачлив, счастлив, очень весел. У него были кладовые с драгоценностями, одинна­дцать жен, много детей, восемь дворцов и любовь Повелителя подлунной.

 

     А умер Бабундох довольно странно. Однаж­ды вечером в час смены стражи, он сидел на открытой террасе в окружении писцов. Во­круг ламп стаями носились бабочки. Внезапно голова правителя стала прозрач­ной, как стекло. Оставались видны только глаза и зубы. Здесь все ослепила вспышка, – и раздался страшный удар грома. Молния ударила очень близко – пошел дым от ветки тунгового дерева. Бабундох вновь стал видимым, но это был сильно помолодевший Бабундох: его глаза, кожа, волосы, движения заменились на юношеские...

     Никто не произнес благодарения Небу, никто не потребовал принесения очисти­тельных жертв. Писцы были слишком молоды. «Хао Ван Бан Чжур, хао!» – только и воскликнул один из них.

     И новое тело Бабундоха стало покры­ваться язвами, похожими на следы кипятка. Ночью правитель скончался в мучениях.

   

     Через восемьдесят разливов рек, внук Бабундоха, князь Маманхай, увидел, что ворота в давно забытый замок Небесной Задумчивости тщательно заложены кирпи­чом. Не найдя другого входа, князь приказал сломать стену.

     Поднявшись по лестнице замка и пройдя анфиладу, князь оказался в огромной зале с полуразбитой стеклянной крышей. В зале росло абальмантовое дерево. За десять шагов его окружала высокая и прочная стальная ограда. Снизу доверху прутья огра­ды покрывали длинные металлические ши­пы. Абальмантовое дерево было живым, но оно высыхало и, наверное, потеряло спо­собность цвести.

      Маманхай подошел ближе: острые железные шипы на ограде были за­ржавлены и сплошь усеяны клочками шелко­вых и парчовых одеяний.

 

 

 

 

 

 

  ПОСЛЕДНИЕ  СУЩЕСТВА

 

 

1. БЬЕППО

 

     Бьèппо был хозяином универсального ма­газина и нескольких прилегающих небоскре­бов. Он также владел типографией, четырь­мя художественными ателье и ботаническим садом.

     Спать Бьеппо предпочитал на толстой войлочной подстилке, разложенной на ка­фельном полу общественного туалета. Это место было и его вахтой, поскольку имело множество выгод: окна убежища выходили на площадь, а каналы вентиляции были столь совершенны, что позволяли слышать малейший шорох не менее чем за милю. Хорошая акустика стен многократно усили­вала предупреждающий крик Бьеппо, возно­сящийся к мраморным колоннам зала с люс­трами. Раскаты эха отпугивали неза­дачливых претендентов на территорию.

 

      Всякое утро, после ночного ливня, он вы­ходил на прогулку в обнимку с оторванным предплечьем гигантского пластикового мане­кена. Кисть куклы свободно болталась: неко­гда она была оторвана, но Бьеппо пришла в голову великая идея – привязать одну часть к другой с помощью куска проводки.

    Всякое утро, после ночного ливня, он со­вал пальцы манекена в грязь канавы и, под­прыгивая как можно выше, ставил на стенах вблизи границ своей территории устрашаю­щие метки.

      Остальные хозяева города нико­гда его не видели, но он чувствовал, что его уважают и обходят стороной принадлежащие ему владения. Для безмозглых чужестран­ных бродяжек у него были заготовлены на галереях и мансардах кучи увесистых бу­лыжников и громы, производимые скобяны­ми изделиями. На всякий случай он припря­тал в различных местах большие стеклометаллические кинескопы. Кинескопы было удобно бросать с галерей, и, разбиваясь, они производили много шума.

    Зимой, когда мостовая покрывалась кра­сивым розовым слоем снега, гораздо легче было обманывать врагов, следить за козня­ми пришельцев и претендентов. Но Бьеппо не любил зиму. Холода он не боялся, разво­дить огонь и следить за ним Бьеппо научился давно – когда не имел теперешних владений и скитался. Он мог жить и без огня – более всего Бьеппо боялся впасть в спяч­ку, а во время крепкого сна невозможно уберечь себя и свою собственность от прохо­димцев-шатунов.

 

     Чтобы сохранить чуткость сна, ему прихо­дилось часто жевать коричневые малосъе­добные зерна. Он знал три места, где ими можно было запастись.

     От зерен не исходил приятный запах гни­ли и плесени. Это не было бедой. Бьеппо раздражало другое, два из хранилищ нахо­дились на ничейной территории, а третье принадлежало соседу. Бьеппо дово­дил себя до бешенства, когда думал, что в третьем месте зерен особенно много, что бестолковый сосед даже не пожелал взло­мать ржавый замок склада, где хранились зерна. Бьеппо видел сквозь зарешеченные оконца огромные штабеля знакомых пакетов с пестрыми этикетками.

     Не найти себе новый источник зерен – все равно, что умереть. Однако напасть на владельца гастрономов – толстого невоин­ственного соседа, невозможно. Миролюби­вый толстяк бросал вовсе не кинескопы. Он умел швырять маленькие продолговатые штучки, убивающие на расстоянии, вызы­вающие огненный ураган, рушащие стены убежищ. Таких штучек у Бьеппо никогда не было.

   

     Не раз Бьеппо приходила в голову мысль приобрести склад с зернами за «много», «очень много» одежды, которой он, Бьеппо, был особенно богат, но объяснить соседу, что он хочет забрать только этот склад, Бьеппо не мог, поскольку, как и всё осталь­ное человечество, не умел говорить.     Еще в юности он достиг величайшей сте­пени развития интеллекта и был способен общаться только с Высшим разумом метага­лактики

 

 

2. УЗВАЛИНО

     Путешествие Узвалино потеряло смысл: он не мог найти на картах местности, по которой шел. Не было намеков на изменение ее однообразного вида. Но и желания вернуться назад, к оставленному на шоссе автомобилю не возникало.

     Узвалино смотрел на компас, на умирающее солнце и шел дальше –  туда, где заканчивалась неизвестно откуда выросшая, несуществующая на картах полоса ландшафта. Узвалино не привык поворачивать назад. За его спиной был ранец, а в нем –  самое необходимое: фляга с гигакалорийным горючим на случай смены автомобиля, термос с раскаленным универсальным напитком, а также особый паек, неплесневеющий, негниющий, тонизирующий. Там же в ранце лежала книга. Желтые буквы на сером переплете выстраивались в косую надпись:

 

ЗАПИСКИ

         О

              ЕРЕСИ      

                     ГНОСЕОВИТАЛИСТОВ

 

Выше этого названия стояло имя автора:

 

Узвалино...

 

     Узвалино считал себя единственным человеком на планете. Мало того –  единственным млекопитающим. Прошло три года с тех пор, как человечество приказало долго жить.

     Все годы своего одиночества Узвалино чувствовал себя превосходно. У него были источники энергии, сады и парки, библиотеки и фильмотеки, океан и реки. У него была свобода.

      Узвалино шел по неожиданно возникшей темно-серой пустыне. Временами появлялись до­зирован­ные порывы ветра и тут же автоматически прекращались. Пыль шелестела. Вдали не было ничего, кроме горизонта. Функциональные облака на небе часто сменялись камуфляжно-мираж­ными.

                                       ………………………………………………………..

……….…….………………………………………….

   

     Узвалино всегда считал, что освобождение человека от биологической жизни еще ничего не означает. Этого недостаточно. Недостаточно разделить участь кабанов и землероек. Вот он некогда и построил на время "ч"  защитное устройство...

     ………………………..………………………………..

…………………………………………………………

     

     Узвалино и раньше встречал кладбища, но все они были надлежаще оформлены. Архитектором этого горизонтального места успокоения оказал­ся неизвестный экстравагантный парабиолог. Ошибку природы, породившей ор­ганизмы, он исправил весьма оригинально.

 

     Узвалино шел по совершенно ровному плато. Горизонт был так далек, а фигурные облака –  так огромны и высоки, что, казалась, он, Узвали­но, идет по территории, на которой планета не имеет выпуклости, что он идет по сечению через земной шар.

 

     Пекли одичавшие искусственные облака. Все чаще перед глазами по­являлась электростатиче­ская рябь. Слезливо блестело мертвенно-бледное солнце.

 

      Ночь и день не меняли друг друга. Узвалино потерял счет своим при­валам. Глянув на календарь, он обомлел: с тех пор, как он покинул шос­се и автомобиль, прошло четверо суток! Компас? Компас показывал правиль­ное направление. Порывы ветра, как им и положено, соответствовали мери­диану. Впервые за все три года свободы Узвалино почувствовал себя не в своей тарелке. Он чертыхнулся и ударил ногой по пеплу. Частицы пепла сцепились в мелкие диски и, планируя, плавно осели. Узвалино  сильнее ударил по пеплу, подбросил его. Образовались более круп­ные диски и, подскочив, унеслись куда-то вбок. Да! На пыль надо было обратить внимание раньше, а не разглядывать калейдоскопы облаков. Пустыня интересна, но что делать, когда паек кончился? Немедленно придет усталость, а с ней –  потеря надежды на выход.

     Ранец слишком тяжел. И всё ли в нем нужно теперь? Узвалино выта­щил из ранца бутыль со сверхбензином и, размахнувшись, бросил ее. Дно фляги ударилось обо что-то твердое, скрытое под слоем пыли. Ни звука, ни огня, ни ударной волны не было, но Узвалино почувствовал взрыв.

     Произошла каталитическая реакция: от горизонта до горизонта, на десятки, а, может быть, на сотни миль за него слой пепла превратился в черную нефтеподобную жидкость...

 

     Вот оно! Вот та трансформация мира, на которую так надеялся Узвалино!

                      

      Кто думал, что произойдет именно так, без всякого умственного усилия! Над жидкостью то там, то здесь стали появляться короткие вспышки синего свечения. Было ощущение, что участки жидкости перемигиваются между собой, сообщают что-то друг другу. К вспышкам добавились бегающие разноцветные огоньки, и все приобрело целесообразность, мощь и красоту. Можно было подумать, что гигантский полигон ожидает посадки эскадры межгалактических крейсеров. Жидкость то гудела, то звенела, переходила на сухой высоковольтный треск, как бы желая настроиться на нужную волну, стремясь найти себя и не зная,  с чего начать.

     Восхищение происходящим вдруг исчезло. А никакая это не трансфор-ма-ция!! Мгновение –  и вселенную охватит тартар!! Трансформация наоборот! Узвалино плюнул. Черная жидкость взревела и понеслась, закрутилась в барашки, прицельно взметнулась в небо –  и облачный камуфляж исчез. Всё успокоилось. Но Узвалино обессилел и обезумел. Он упал. Попытался подняться, но почувствовал  тяжесть в мышцах и вдруг обнаружил, что лучше ползти, чем идти. Он пополз в раннее выбран­ном направлении, но руки-ноги не совсем его слушались, и временами он чуть не конвульсировал, подчиняясь вибрации незримых токов, исходящих от жидкости. Все облака, кроме тепловых – предусмотренных когда-то для отопления планеты, – умерли. За горизонтом –  тоже. Устройство погоды сломалось.

     Узвалино полз и не видел ни неба, ни горизонта. Он полз за тер­риторией кладбища, на равнине, обозначенной и на картах, но не ни карт, ни компаса, ни ранца у него не было.

     Теперь Узвалино полз по твердому грунту, и какое бы направление он не избирал, за ним непременно устремлялись, как щупальца, языки черной нефтеподобной жидкости.

     Омерзительная жидкость –  "О –  о –  о!", ничего не поняла в "Записках о ереси гносеовиталистов". А, если и поняла, то –  наоборот. Ей быстро  наскучила радость бесклеточности. Она настигла Узвалино на дне оврага и, утопив, похотливо извлекла из этого странного, но занимательного существа  потребный для оплодотворения  код.

 

 

 

ОНДОРИКО

Меня зовут Ондорùко.  Я – в шурфах-вершинах. Я –  в туннелях-консолях. Я –  повсюду. Я –  везде. Я разумно, но я проклинаю свой неразумный плохо растущий кокон. Мне в нём тесно, гадко, противно. Я бы с удовольствием разнесло его на куски, но этого мне не дано.

Единственное, что мне дано – это разделять, разделять, разделять; аккумулировать жалкие одиннадцать разных зарядов, создавая потенциал, потенциал-памятник, потенциал памяти, мёртвый коралл из одиннадцати измерений пространства, которое есть лжевремя, масса пустых вневремён,

Моя жизнь ничтожна и бессмысленна: я съедаю прекраснее блестящее ничто и создаю стыд и срам, создаю тьфу ты что, создаю её,  её, эту нелепую вселенную.

Как утешительна мысль, что рано или поздно одиннадцать измерений-потенциалов соединятся и творимый мной кокон распадётся… Но я имею великое подозрение, что я разветвлено, что я уже построило бесчисленное множество вселенных и всё строю,  строю, строю. Блестящее прекрасное ничто неисчерпаемо богато, но оно меркнет, меркнет,   меркнет. Скоро оно будет совсем не то. Да! Совсем не то!

 

Моя жизнь абсурдна и томительна. Меня зовут Ондорико. Я зародилось среди фантомических вспышек-сновидений родного ничто. Я всего только кажуще отвердевшее сновидение. Я кажусь, я кажусь, я кажусь. Меня нет, меня нет,   меня нет.

Я мыслю –  следовательно  я не существую.

 

 

 

 

Разноцветный зодчий

 

      Постройки разума разваливаются как карточные домики.

 

      Постройки ума прочны, но до них нет дела.

 

      Постройки из чувств чем-то кажутся, но ежесекундно обманывают.

 

      Постройки случайности пытаются использовать, когда уже поздно.

 

      Постройки из золота дают право

           на любые другие постройки, но, право,

           это право не умеют использовать.

 

      Постройки лени хороши, но в них лень долго жить.  

      

      Постройки гениальности —  это колоссы на глиняных ногах.

    

      В постройках из духа не­возможно не только есть, но и дышать.

 

      И за постройки из презумпции бывают различ­ные сроки наказания.

 

       

      Если ты что-то по­строил, то это не значит, что не развалится.

 

      Если ты приступил к стро­ительству, не забывай, что мо­гут снести.

 

      Если ты что-то и построил, оглянись: стои'т ли еше?

 

      Потому-то мы не знаем, как устроена Вселенная, что не можем ее сломать.

 

     Если тебе неведомо, зачем ты живешь, займись строи­тельством.

 

      Кто не желает строить — того заставят.

 

      Если некто строит козни, то это значит, что ему не хвати­ло пары кирпичей.

 

 

 

 

ДРУГИЕ

 

 

      — Эврика! — вскричал  Архисмерт,  с трудом выскакивая из ванны. — На тело, по­груженное в жидкость, действует утапливаю­щая сила, направленная  вертикально вниз!

 

      — Это гениальное открытие! — воскликнул Нью-Том. –– Квинтиллионы купальщиков чу­вствовали эту силу, но не смогли дополнить свое чувство отчетливой мыслью...

   

      Нью-Том оглядел грушевое де­рево, под которым стоял, осекся и отошел на всякий случай подальше.

 

      — Эфир подобен жидкости, — добавил Манксвелл. — Мы можем  сформулировать закон всемирного утопления.

 

      — Воистину, — не удержался Эпштейн, — мировое Е равно пи эм цэ квадрат.

 

 

 

 

 

 

РИТА

       Рита, дочь известного дипломата, племянница академика Самохина, была очень счастливым человеком. В раннем детстве ее украли...

 

      Судьба обеспечила Рите беспокойную, но полнокровную жизнь белой цыганки.

 

 

 

 

ХЭН

      Хэн вырос в глухом лесу. Его учителями были медведи и радиостан­ция "Свобода". Поэтому он попадался на все наколки, не мог отгадать никакие детские загадки.

     

     Тем не менее, он был нормальным парнем. Очень жаль, что его пере­ехал трамвай.

 

 

 

 

 

 

СОСЕД

 

      Мой сосед –  лифт, окружен вентиляционными и пожарными шахтами. Его родство с мусоропроводом заметно всем. Вместо кукиша и зада, он показывает в щелку между дверями металличес­кий трос.

      С лифтом мы никогда не здоровались.

 

     Он первым нарушил этот обычай: из его шахт стало пахнуть кошками. Лифт напускал на меня этот запах еще издали.

     Пахнуть в ответ собакой я не мог. Недочеловеческие междометия стали из меня вырываться при встречах сами собой.

 

 

 

ТЕХНИКА  БЕЗОПАСНОСТИ

 

Если   открыли что-либо –  употребите внутрь,  пока не отобрали.

 

Если   разобрали – следите, чтобы кто-то не собрал.

 

Если   пользуетесь чем-либо – отойдите на всякий случай подальше.

 

Если    не знаете, как ЭТО делается, – вы наивный чело­век.

 

Если    не можете что-то понять – поймите, что понимать и не надо!

 

Если    процесс пошел – берегитесь!

 

 

 

 

 

 

ПРЕМУДРАЯ

 

      И. дала мужу  кличку "Обезьян". Вначале  вслух  ее  не  произносила. А он был действительно обезьян. Нельзя  сказать,  чтобы особо  волосатый, но  какой-то  разлапистый и вооще…

      Иногда,  приводя мысли  в порядок,  она задавала  себе  вопрос: "Какой же  он  обезьян? Ведь обезьяны шустрые,  прыткие,  скачут с вет­ки  на  ветку...  А он  грузный,  тяжелый.  Его лучше быком назвать... "А!"    догадалась  М.    Он у меня человекообразный обезьян! Какой-то такой горилл  равнинный или орангутано. Жаль,  что  на шимпанзяку не  сма­хивает".

      Однажды при  особо игривом настроении  она  назвала  его  Обезьяном вслух.  Обезьян  не обиделся,  проглотил  как любовное именование.

     – Ишь ты, –  подумала И. –  классификейшен-то в точку пришелся. При хорошем раскладе получается, что человек человеку –  обезьян, прия­тель и трах.

      В  тот  день  тремя  трахами дело  и  завершилось.

      А в другой –  совсем  пошло прахом. Как-то поглаживая И. мизинчиком по мордочке, Обезьян обозвал ее без всякой основы, причины и повода лисой достохвостой.  Пока этим  ограничился.

      И.  подобная  кликухенция  совсем не  понравилась.  Куда  бы еще  "лисонь­ка",  "лисичка"...  А то     "лиса",  да  еще хвостодосая.

      Через  час,  находясь  одна,  И.  вдруг  вспомнила  свое  перекрещение  и произнесла  вслух:

       Не  лиса  я!  И не лисичка!  Сам  ты ложноопенок  кирпично-красный,  груздь  перечный,  обезьян  рогоносый.

      При последнем упоминании И. улыбнулась,  настроение  ее  резко улуч­шилось.  Минут  двадцать  И.  пребывала  в  эйфории  и  даже подходила  к  зер­калу,  чтобы полюбоваться на  свою  стать,  достоинство  и  приятность. Делая ужимки,  подставляя  зеркалу бока,  она  вдруг  вспомнила  о  достохвосте. Что  это  такое?  Где  находится?  И что  это  за  притча  такая!

 

         А-а-а!    осенило И.    напал на  след обезьян  треклятый, пронюхал-таки...  Откуда? Я –  и под шампанским не  глупею,  а Дэ  эС    не болтун.  Много  праздного  народа  развелось.  У  кого-то  что-то  в  ты­ковке и  срифмовалось.  Так  себе мыслишка,  но  крепенькая.  Поделиться  с ближним и дальним захотелось...

      Настроение  стало  выравниваться.  Я  свободна и ничем не хуже  сфинкса, а иногда –  лучше.  Только  догадливости не хватает.  Зато  и меня никто не  разгадает.  А причина  в  том,  что  разгадать  невозможно.  Самое-самое у меня  словами  не  выражается,  мыслями не  оплетается,  а  гудит, как  ветер,  и  существует.  Ну,  например,  о  чем комар думает,  когда пищит?  Ведь  себя  выдает!  А писк  этот для него,  может, важнее  крови,  жизни  и потомства.

      Обезьян мой –  тоже  сфинкс.  Пусть,  хоть потоп,     с места не  сдвинет­ся,  а  то  еще хуже    попрет  сам не  зная  куда.  Вот и  вся  его  разгадка. Шкура  толстая.  Память  короткая.  А в  голове    завиральность  бесподобная.

     При последних  словах И.  нажала  кнопку  телевизора с огромным, покрытым толстым слоем пыли экраном.  Хиппо­во  одетый  ведущий  беседовал  с  корифеем-специалистом,  закованным  в  клет­чатый пиджак.   Шел  разговор об одной  немецкой новинке,  сейчас  ввозимой, но   шесть лет назад изобретенной  в  сибирском  городке.

     Глядя на  клетчатого  господина,  И.  стала  как-то непонятно  сообра­жать.  Вначале на нее нашло  обалдение,  под ложечкой защипало,  во  рту пересохло...

       Ванька,  гад!    произнесла И.     Ванька-встанька,  Кулибин несчастный.  И  как  это  всё!

      И вдруг ни  с  того  ни  с  сего И.  представила напряженную рожу Пойкиндорфа  в  тот момент,  когда  тот  копался  в  Ванькиных  бумагах... "Эй!  Штирлиц!"     крикнула  тогда  она  ему,  схватила  все  бумаги  и  спрятала,

      А потом в тот же вечер они с Пойкиндорфом помирились. Фу, ты! Да я же сама отдала перефотографировать все документы! Бери, мол, всё, бери! Не жалко! И Берлинскую стену не забудь прихватить, и республику германскую дерократическую...  Главное: чтобы казенный гриф был и своим ничего не досталось... 

       Ничего  был  немец!  Только  какой-то  неарийский.  Что  они  там на нордичности помешались?  Шикльгрубер и  тот блондином не  был.

     А Иван     всё-таки  размазня,  гений  в  тряпочке,  вовремя от него  изба­вилась.  Вечно  его  то  в Инту,  то  в  Читу  командировали.  Зачем  такой деятель. В морячки,  да  солдатки  пусть другие  идут!  А мне надоело!!! 

       Вот  так! Теперь  я  такая!!!  Ведь  сказал  поэт,  что умом меня не  понять,  аршином об­щим не измерить 

 

Много  во  мне лесов,  полей и рек;

Я другой такой  себя не знаю...

 

      Кстати,  куда мой мусульманин  девался?  Перестану пушечным мясом  кор­мить!  Еще  одно  обрезание  ему  сделаю. Путь  только  Дэ  эС побольше  зелёненьких  подбросит.  А не  подбро­сит     в Москве  голой  задницей на  Мавзолей  сяду.  Вовка мигом оживет!!! –  И-и-и-и-и-и-и-и!

 

 

 

 

КОМАРИК

 

 

      Летел комарик. Маленький такой комарик.

    

      Увидел комарика человек:

 

              Ах, вот ты где!

 

              У-ух!

                   

              Сейчас я тебя подлеца!

 

      Разбежался человек, споткнулся, упал и свернул шею.

 

      А комарик полетел дальше. Маленький. Прозрачненький. Загудел то-о-о-о – о-о-ненько....

     Вылетела из человека душа, маленькая, прозрачненькая.

 

     И не понять: где душа, а где комарик.

 

 

 

 

 

 

 

 

ДА-А!

 

      Первый зеленый человек появился на станции Полуянь близ Голуховска. Человек этот ходил нагишом, питался глиной и ме­лом. С удовольствием грыз поджаренную на вертеле гашеную известь и запивал ее ма­ринадом. Вместо горчицы использовал ил. Новый ил, предлагаемый для смеха, брать отказывался. Выковыривал только особый – из глубины дна пересохших озер.

     Потом сразу восемнадцать зеленых людей появились в селе Сельцы Краськовского района. У них не было ни мужского, ни женского пола – одна перманентная беременность. Вследствие последнего обстоятельства, зеленчу­ков, быстро сманили цыгане и куда-то увели.

 

     Когда число зеленых людей перевалило за тысячу, многое прояснилось. Их образ жизни узнали все. В конце августа зеленчуки все­гда перестают есть, но при этом не худеют, а, наоборот – стремительно увеличивают свой тук и скорость обращения хлорофилла. По­сле чего эти необычные обитатели Краськовского района испаряются, превращаются в облака и улетают в Австралию. В мае они возвра­щаются на полюбившиеся им карьеры, кру­тые берега рек и овраги.

 

      Однажды живущий в селе Сельцы дура­чок по прозвищу Куматёк шел просекой и гнусаво напевал песенки. Среди них была одна очень странная песня. Принявшись за нее, дурак уже не мог остановиться.   

      Он пел:

                           Я маленькая камне-ежка...

 

Я  ма-ленькая  камнеежка...

            

             Йа  маленькая камнеежка...

 

      И так до бесконечности с различными ин­тонациями, мелодиями и подвываниями.

      Куматёк свернул с дороги налево к гряде валунов, покрутил средними пальцами рук у большого вишневого камня, а потом принял­ся его уплетать, да так, что хруст пошел.

      Эту нелепицу и подсмотрел старик Дульдюков, ломавший неподалеку ветки ветел для живой изгороди. Дульдюкову очень захотелось посмотреть и вторую серию. Вторая серия началась немедленно. Дурачок разделся догола, сел на освещенный солнцем валун и начал зеленеть

      Дурак есть дурак. У него всё можно спро­сить. На следующий день к Куматьку подо­шли три женщины-железнодорожницы и за­дали вопрос:

 

      – Тек-Тёк! Для чего зеленку выпил?

      – Не-е-э! – сказал дурак. – Я зеленку не пил.

        А чего зеленый такой?

        Не зеленый я, а красный, – обиделся дурак

        Красный?!

         А какой же! Конечно, красный! Вы что, ослепли? Видите, как загорел!

       – Вот дурак! – хихикнули железнодо­рожницы. –  А небо какого цвета?

         А вы не видите, что желтого. Желтое небо, желтое!

         А трава какого цвета?

         Как всегда, розовая!

         Га! Га! – закричали девки, начали хва­таться за животы и кататься по лужайке. А самая толстая что-то такое пустила в юбку и чуть не ис­пачкалась по-большому.

       – А мальчик от девочки чем отличается? –  поправив амуницию, спросила толстуха.

 

         А ничем, – спокойно ответил дурак.

         Как так?

       – А так, – заявил голый дурак и раздви­нул ноги.

      Оказалось, что действительно ничем не отличается.

     Недели через две позеленели и железно­дорожницы, а бюсты у них стали совсем плоскими, как у десятилетних девочек. Куда все подевалось!

 

      Зимой, кроме дряхлого старика Дульдюкова, в селе Сельцы никого не осталось. Все превратились в облака и улетели.

 

 

Александр Акулов.  Разрассказы

 

 

                     СОДЕРЖАНИЕ

 

                      КОНТРЫ

 

Цветной рейд (контрмарина)        

Бабье лето                                

Клио (контрфэнтези)                                      

Хэппи-энд   (контркосмос)                            

Абальмантовое дерево

         

                    ПОСЛЕДНИЕ СУЩЕСТВА

 

1. Бьеппо

2. Узвалино

3. Ондорико   

 

                     ПРОЧЕЕ 

 

Разноцветный зодчий

Другие

Рита

Хэн

Сосед

ТБ

Премудрая

Комарик

Да-а!

 

 

               Авторский ресурс:

              

                 www.abuntera.narod.ru