Александр  Акулов

 

 

 

Послание       

 

 

  вундер-

      менам

Чтение для снобов и оригиналов

= проза =

 

 

 

 

УДК 882

ББК 84(2Рос-Рус)6

А хх

     

 

© Александр Акулов. Послание вундерменам. Проза. 2003, 2010.

                                         

 

 

 

О М О Л О К

 

  

 

 Клева не ожидалось. Дул ветер со стороны ОАО "Би­о­­­трон". Сильно пахло уксусным анги­дри­дом и пе­регорелыми антибиотиками. С проти­во­по­лож­но­го берега доносился мощный тарахтящий звук. Бил по ушам не бук­сир и не катер тарахтела насосная станция. Палило солнце. Рыбаки бросили удоч­­ки и расселись в тени высокой ветлы. Несмотря на жару, аппетит у всех оказался волчий. Недельный запас закусок и напитков мог иссякнуть за не­сколько часов. Это и произошло.

Рыбаков собралось чет­веро. Из них вы­де­лял­ся мужчина неопределенного воз­рас­та, те­мно­во­ло­сый, без признаков седины. Экипировка, снаряжение этого рыбака не бро­са­лись в глаза, но вызывали у остальных за­висть. Его звали Владимиром Андреевичем. Многие знали, что больше двадцати лет он прожил в Южной Америке. Участвуя в международной ботанической экспедиции, он отстал от группы, а потом на пол­года застрял в туземном племени, не пы­таясь каким-то образом подать о себе весть. После такого проступка ему пришлось надолго оставить мыс­ли о возвращении на родину.

Среди рыбаков был начинающий жур­на­лист из Новгорода, Юра. Он и обратился к Владимиру:

Многое о нравах южноамери­канцев, при­роде, городах Аргентины, Бразилии мы от тебя уже слышали... Край для нас необычный, но не знаешь ли ты тамошних легенд, невероятных историй?

— Легендами особенно не увлекался, — ответил Владимир. — Они и без того есть в книгах. А разных историй знаю немало. Есть и такие, какие не известны зна­токам и большинству жителей стран, где они происходили.

— Вот и рассказал бы нам одну из них! Ес­ли верить приемнику, ветер до завтрашнего дня не переменится. Времени у нас — пропасть!

— Самые интересные истории касаются не деб­рей Амазонки, а морского побережья, — заметил Владимир Андреевич, отрезанных бездорожьем городков и посёлков. Эти местечки словно бы вне остальной цивилизации. Например, есть на Атлантическом по­бережье, в устье реки Карасуо, такой поселок óмолок. Карасуо не­­судоходна, по ее берегам — болота. Добраться до Омолока можно только пешком. Пилоты вер­то­летов и знающие капита­ны южноамериканских морских судов никогда не согласятся про­ло­жить маршрут к этому поселку или вбли­зи него. А двести лет назад в Омолоке был порт, фрегаты, кара­веллы останавливались там для ре­монта и пополнения провианта. Могу вам рас­сказать историю, происшед­шую в этом поселке, но имеет ли смысл? Ни ма­лей­шего шан­са, что в нее кто-то поверит!

 

— Не набивай себе цену, Владимир! — заметил самый старый рыбак — бывший боцман океанского теплохода Афанасий. — По­верим — не поверим, зато послушаем. Чем чуднее ис­то­рии — тем интереснее. Я сколько раз проплывал в двух кабельтовых от несуществующих островов с несуществующими городами. Что они? Миражи или другие измерения? Никто не знает! Пусть будет и невероятно...

Ловлю на слове! объявил Владимир Андреевич. Кто не поверит тот отдает улов. Согласны?

     — Согласны!! — громко, но в разнобой ответили скучающие рыбаки.                     

     — Ну, так и быть, — продолжил Владимир Андреевич. — Расскажу вам чуднỳю историю как раз об Омолоке.

     Она произошла семнад­цать лет назад. Омо­­лок тогда сильно отличался от других по­сел­ков. Сиеста в нем начиналась на два часа позже, а после сиесты уже никто не работал. По слухам, доходящим до большого мира, особым почетом пользо­валась в Омолоке девушка, которая быстро плавала под водой и жила с дельфином. По стране ходила опровергаемая властями молва, будто жители посёлка заводят иностран­ные корабли на скалы, а затем их грабят и для чего-то похищают лучших матросов.

     Каждую ночь с четверга на пятницу в посёл­ке никто не спал: все поднимались, зажигали свечи, свет двух обычно бездействующих маяков направляли на главную улицу и площадь — начинался еженедельный праздник муража.

 

     Мураж... Это очень частое слово для поселка. Муражом называли многое: и прибаутку, и шутку, и любое веселье, а также горе и печаль. Но главным муражом был, конечно, празд­ник.

 

    Новоприбывший из Эквадора по имени Род остановился в доме Хунама. Незадол­го до сумерек Хунам взял с собой Рода и стал обходить расположенные там и сям кучки усатых мужчин, представляя своего гостя. При этом мно­гие муж­чины подмигивали Роду, тормошили его, отпускали непонятные насмеш­ливые реплики.

 По тону произносимых слов Род понимал: его слово бы подзадоривают, под­трунивают над ним и немного ему завидуют. Понять, в чем дело, не уда­валось. Хунам имел с мужчинами осо­бенные беседы, называл неизвестных Роду отсутствующих людей, продолжал ранее прерван­ные раз­­­го­воры. Мужчины вели себя так же. А их слова, обращенные к Роду, понимались словно случай­ное причастие к разговорам, которые Рода не касались. Мужчины не пили, не курили, не делили человечество на своих и чужих, не интересовались мат­чами — догадаться о вещах,  их сплачивающих, было невозможно.

 

      В каждой группе двое или трое мужчин непре­менно выделялись пузатостью и походи­ли на бе­ре­менных женщин.

Хунам и Род подошли к одному из маяков — высокой башне длинного двухэтажного зда­ния. У входа в здание под мас­сивным балконом с иллюминацией стояла группа священников. Чертами лица и всем обликом священники не походили на жителей по­селка. Не походили они и на всех людей, которых Род знал до при­бытия в Омолок. В душе священников, похоже, скрывалось среди многих тайн особенное чувство, стран­но-зна­ко­мое и чуждое одновременно.

      Из группы вышел один из них, очевидно, ру­ководитель:

— Ро — од! — протяжно произнес он.

 

Роду показалось, что от голоса главного священника небо над го­ризонтом стало медленно вращаться. В морском канале запрыгали дель­фи­ны. Выстрелили из пушек — и в вышине развер­ну­лись фейерверочные спирали. Из-за здания вереницами стали вы­хо­дить ряженые, окутанные бумажными водо­рослями, кусками сетей, связками из ра­ковин. Началась мистерия.

      Смысл происходящего почти не доходил до Рода, но он чувство­вал приподнятость атмосферы праздника. И ощутил ее еще боль­ше после того, как ему, подобно остальным, поднесли асну напиток, приготовленный из осо­бым образом обработанных грибов. Доносилась еле слышимая му­зыка и сливалась с бес­сло­вес­ным пением невидимых Роду ис­пол­ни­те­лей. Где-то в глубине души Род уже начинал понимать тайное зна­чение ми­стерии...

     В канале вновь запрыгали дель­фины, а над толпой взвились знамена и хоругви со светящимся изо­бражением рыбы. Оскал этой рыбы, ее плавники напоминали дельфиньи, но у нее, раз­личались жабры и, похоже, че­шуя. Му­зы­ка, пение стали громче, мощнее, хо­руг­ви опустились. Вокруг Рода рас­поло­жилось коль­­­цо, состо­я­щее из священников. Теснее сомк­ну­лась шумная тол­па празд­нующих.

 

 

Внезапно по знаку главного священника с Рода совлекли одежду и надели на него кар­на­валь­ный плащ, а сзади надвинули на голову что-то тяжелое, металлическое, какой-то холодящий го­лову обруч. Зазвучал гимн, движение возобновилось. На противо­по­лож­ном берегу уз­кого канала в ярком свете маяка выстроились двадцать шесть девушек с длинными, ниже поясницы, рас­пу­щен­ны­ми волосами. Груди девушек были обнажены, очень слабо выражены, соски почти не выделялись. Бросалась в глаза их обувь — малень­кие ласты на высоких каблуках. Над колен­­ными чашечками стоявших на том берегу блестели  кольца с обращен­ными наружу шпорами-щеточ­ками.

Род глянул на необычные набедренные оде­яния девушек. Одеяния походили на листья три­листника. Средний лист выдавался впе­ред и был очень длинным, закрывал собой пупок.

К Роду обратился священник:

— Перед тобой будущая Царица праздника и двадцать пять играющих девушек. Ты можешь определить, кто Царица?

— Не-ет! — удивленно ответил Род.

 Музыка смолкла. В канале запрыгали дель­фи­ны, девушки расставили ноги, повернули шпо­­­ры­-ще­точки внутрь и прыгнули в воду.

 Вскоре Род увидел ряды дельфинов с де­вуш­ками на спинах. Когда дельфины дош­ли до места, где канал немного расширялся, один из священников принялся вра­щать ручку боль­­­­шого барабана со струнами, вызывая тем са­­­мым пронизы­вающий скребуще-тень­ка­­ю­щий звук. От это­го звука дельфины стали ме­тать­ся по водоему и сбрасывать девушек.    

     Звук прекратился, дельфины успокоились, но среди канала остались три дельфина с девушка­ми на спинах.

      Народ закричал. Его крики заглушила новая музыка, а священник, крутивший ручку барабана, стал с большим усилием перетягивать в этом инструменте кожу и струны. Барашки чуть не разрывали ему пальцы. Когда обычная музыка вновь смолкла, вращение ручки барабана возобновилось, и раздались такие мощные звуки, что три дельфина за­би­лись в агонии, норовя перевернуться вверх брюхом. Барабан перестал зву­чать, — на дельфине осталась одна девушка.                                                                             

Дрожащий дельфин доставил ее прямо к глав­ному священнику. Девушка выш­ла на берег.

      — Царица муража, Ола! — представил свя­щен­ник.  

     — Царица муража, Ола! — повторил народ. — Асну! Асну!

     Стали разносить бокалы с асной, завращался фонарь второго маяка, взметнулись в небо цвет­ки салюта, высоко поднялись знамена и хо­ругви со страшной рыбой, похожей на дельфина.

 

      Род подошел ближе к победительнице и уви­дел у нее на коже ниже подмышек розовые полоски, сходные с отверстиями жабр. Рассмотреть их как следует Роду не удалось.

 Его с силой подтолкнули еще ближе к победительнице.

       Сегодняшние жених и невеста! — ни с того ни с сего закричал один из ряженых. Этот крик многократно повторили в народе. Роду почудились в крике и уважение, и насмешка.

      На плечи Олы набросили покрывало из морских трав, на ее шею надели украшенное очень крупными, наверное, поддельными жемчужина­ми ожерелье. По знаку священников смеющи­еся жители подошли к столам. Праздник пошел по-но­во­му. Появился тот, кто вращал ручку барабана, а с ним — раскрашенные индейцы. Индейцы посадили Рода и Олу верхом на огромную зубастую деревянную рыбу, похожую на дельфина, и эта рыба, поднятая четырь­мя индейцами, стала двигаться к зданию под маяком. Род и Ола расположились спиной друг к другу. Царица праздника сидела, конечно, пер­вой. "А не спрыгнуть ли с этой рыбы?" — подумал Род, но вовремя заметил на себе острый взгляд верховного священника.

 

      Так Род и Ола остались одни в закрытом зале с бассейном. Свет в за­ле давали масляные лампы у стен. Неожиданные новобрачные наш­ли себе место почти у самого края бассейна. В зале стояла тишина, нарушаемая потрески­ва­ни­я­ми ламп. Шумы праздника в него не про­ни­кали.

      Род чувствовал опьянение от странного на­пит­ка. Стены зала виделись ему не совсем проч­­ными. Они будто бы падали, вода в бассейне сло­в­но бы приподнималась. А смотреть дальше чем на десять шагов Род вообще опасался. Он боялся: его завращает и засосет таящаяся где-то в глубине сила. Эту силу он явственно чувствовал. Но и способности трезво мыслить он еще не потерял.

 — Кто твои родители? — задал Оле вопрос Род.

     Ро — ди — тэ — лы? — удивленно переспросила Ола, думая, что у Рода не всё ладно с речью.  

      — Ты хотел сказать "во — ди — те — ли"? У меня были разные водители, я всех не запом­нила. Одни — в эвии, другие — в арии, третьи — в увии... Все обучали и воспи­тывали по-раз­ному.

     Одурманенному асной Роду не хотелось спра­­шивать о новом значении слова, да и много в этот день на него свалилось незнакомого.

— А пила ли ты сегодня асну?

     Ола стала смеяться:

     — Ты хотел сказать "масну"?! Так? Масну пьют  маленькие девочки.

     — Я говорю про асну, о которой много кричали на празднике.

     — Я не вслушивалась в крики. Мало ли о чем там кри­чат...

     — А какую такую масну пьют девочки? заинтересовался Род.

      Ола опять засмеялась:

     — Масну делают из молока диких коз.

 

     Здесь на лицо Владимира Юрьевича легла тень:

     — Да клюет же у вас, клюет!! — дошел до всех крик прохожего.

     Первым очнулся Юра и бросился к удочкам. Юра дернул удилище... Всю снасть от поплавка до грузила окутывало увесистое "перекати-по­ле" из водяного папоротника. Из этой путаницы высунулась клешня, а затем морда очень круп­ного желтовато-серого рака.

      Омары здесь раньше не водились, хитро щурясь, произнес Афанасий.

     Зато всякие мутанты стали появляться, вро­де помеси тушканчика с ондатрой, донес­ся при­творно-равнодушный голос про­хо­же­го.

 

Рак напрягся и соскользнул в воду у одинокого пересохшего тростника. Оживление закончилось. Рыбаки вновь повернулись к рас­сказчику.     

 

       — Род запомнил не всё, что было тогда у него с Олой, — продолжил Владимир Андреевич, — но потом мог ярко представить только необычное, необъяснимое и жуткое. Он понимал: всё происходило не из-за священного на­пит­ка и не в асне дело, но в самой ночи, в на­чав­шемся после того, как они с Олой сняли одежды.

     А у Олы оказался под набедренной повязкой-­трилистником длинный член, заканчива­ю­щий­ся широкой муфтой, сходной с муфтой торцово­го га­ечного ключа. Муфта Олы пульсировала, сжималась и разжималась, а весь член девушки виделся не фаллосом, но полупрозрач­ным водяным растением, кубком Нептуна или коралловым полипом, растущим там, где надо, и так, как надо.

     И без того многим в этот день ошарашенный, Род не озадачил­ся он интуитивно понял почти всё, когда удостоился того зрели­ща на другой стороне канала! и стал трогать похожие на жабры розовые полоски, расположен­ные у Олы ниже подмышек. Искусную татуировку!

      Пульсирующая муфта принялась покусывать Рода за живот, яго­дицы, бедра. Временами Ола бессловесно пела, и пение ее проясняло Роду те песни, которые он слышал на празд­нике. По­сте­пен­но Род и Ола перепутались ногами и руками, несколько раз муфта куснула Рода за нос и губы. Род внезапно понял: всё так и должно идти, всё это когда-то было на заре этого мира... Тогда, когда человек еще не превратился в помесь свиньи и обезьяны... В голове Рода прозвучала мелодия утра жизни, он разглядел в ней блеск первобытных озер, ветви арековых пальм, усеянное бледными устрицами дно водоема. Муфта на члене девушки обхватила его член, и Род узрел зелёные звёзды и те просторы, из ко­торых когда-то прилетел на Землю первый человек. За­тем он увидел мир бестелесный, сто­я­щий в начале всего.

 

     Когда движения Рода и Олы утихли, посреди бассейна раздался плеск, появилась голова огромной рыбы, похожей на дельфина. Ола отстранилась от Рода, муфта ее члена плотно сжалась. Послышался мощный всплеск. Огромная, покры­тая слизью рыбина почти вся показалась над водой. Ола ткнулась Роду головой в живот, грудь, затем в под­мышку:

      Да, сними, сними с меня волосы! закри­­чала она.

Род сжал в кулаке концы ее волос и неожиданно для себя грубо и резко дернул. Вся живая прическа Олы осталась у него на руках.

Лысая Ола прыгнула в воду, уцепилась за жабры рыбины и села на нее верхом. Рыбина заметалась по водоему, а затем, привыкнув к Оле, нашла мелкое место, легла и вдруг забилась в судорогах. Здесь Ола принялась ме­тать икру из своего члена-яй­це­кла­­да. Икра била из Олы фонтаном и прилипала к сли­зи на спине рыбы. Икра выходила и выходила. Похоже, весь живот девушки был набит икрой и вся девушка состояла из икры.

Едва икра кончилась, рыбина сброси­ла обес­силевшую Олу, потом под­хватила пастью, под­кинула, и огромные рыбьи челюсти сжали груд­ную клетку Олы. Вода и слизь с икрой на спи­не ры­бы окрасились в крас­ный цвет. Из глотки Олы успел вырваться лишь предсмерт­ный хрип. В несколько наскоков рыба разде­лала и поглотила Олу. От девушки ничего не осталось, кроме волос на руках у Рода. Всё эти минуты Род находился словно в оцепенении, почти не мог по­ше­велиться...

 

 

К Роду приблизился главный священник:

— Если у тебя перестанут нормально расти усы, сделаешь из волос Царицы новые, — произнес он.

    — Это рыба Мад, — сказал священник, указывая на бассейн. — Через месяц икринки с девочками созреют. Самые подходящие икринки вме­сте с маленькими кусочками рыбы пересадят в животы наиболее достойных мужчин Омолока.

      Рыбьи ткани особенны, продолжил свя­щен­ник, — они приживутся и будут давать необходимые для беременности вещества. И поч­ти каждая родившаяся девочка станет в положенный срок Царицей муража.

     Род посмотрел на лицо священника и до него дошло: изредка из икринок вылупляются и бу­дущие маль­чики...

     С разных сторон подошли два индейца и взя­ли Рода за пред­плечья. Священник достал из кармана ножницы, протянул их к стене и подержал в свистящем пламени горелки. Ножницы рас­калились добела. Индейцы приподняли Рода, а священник раздвинул ему ноги и мгновен­но от­резал ядра, после чего наложил на место, где они были, дымящий ледяной пластырь.     

      На ошалевшего от боли Рода вновь надели плащ, но обруч на голову водрузили наоборот: верхом вниз. Род понял: это не его обруч, а перевернутая корона умершей Олы. Кресло с Родом вынесли к толпе.

        Стакамура! Стакамура! (Славный мураж!) закричали празднующие. — Асну! Асну!

      Сделав усилие и мученически обернушись, Род глянул на стену здания, прежде украшенную иллюминацией, и увидел зал с бассейном — театральную стену за прозрачным стеклом.

 

      Стали разносить асну. Один из священников подал бокал Роду. Напиток имел немного иной вкус, чем раньше, и Род почувствовал себя так бод­ро, что сумел подняться с кресла.   

      Ему стало казаться, будто он прожил в этом по­селке всю жизнь, и стало ясно: остаток жизни он проведет здесь.

 

      — Такую историю я узнал, — закончил Владимир Андреевич.

        Ultra vires...— начал было Юра.

      Стой, Владимир! не выдержал Афанасий. — Я от кого-то слышал, в Южной Америке тебя звали Родд, то есть, полу­чается, Род — это ты! Это как же понимать? У тебя — молодая же­на и похожие на тебя сыновья-близнецы от нее... Не всё связывает­ся!

     — Связывается! заметил Владимир Андрее­вич. — Так называемая любовная наука не одна — их много, а медицина дошла не только до клонирования, но и до многого другого.

      Дошла, но не для всех! парировал бывший боцман.

      — А кто мне должен будет отдать свой улов?  С кем еще поспорим?

      Ни один рыбак спорить  не захотел.

      Вдруг на противоположной стороне озера за­молк­ла тарахтелка — вышла из строя насосная станция, берущая из озера аш два о  — рабочее тело  для агрега­тов ТЭЦ.

    — О — о — у! — обрадовались рыбаки.   На "Биотрон" не будет поступать пар! Это надолго! Предприятие остано­вится. Запах уйдет, и еще сегодня что-нибудь да поймаем!

 

 

 

 

 

 

 
ШАПИТО

 

 

     В мае 1977 года, выйдя из подземного пе­ре­хо­да у метро, я заметила на пустыре ры­жие ку­пола. "Шапито линяет", подумала я и, продрав­шись сквозь толпу, внезапно оказалась рядом с торговцами в рваных до полного бес­стыдства костюмах. Все торговцы были зе­ле­но­-­синие и дрожали от холода. Один из них забрался в ска­­фандр. Неу­ди­ви­тель­но.

     На рыжем обгоревшем брезенте валялись без­делушки наподобие раковин-пепельниц. Рядом сто­­яли ни на что не похожие редкостные цветы в ржа­вых банках из-под пиротехники. Шла бойкая торговля бусами, лентами, по­гре­муш­ка­ми для попсовиков и осколками стереоскопических зеркал. Блестящие ленты и ни­ти бус оборванцы вытягивали из канистр и резали на куски маленькими автогенчиками, похожими на зажигал­­ки. Подобными "зажигалоками" не пренебрег бы, наверное, ни один уважающий себя взломщик.

     Движения торговцев выглядели вялыми и замедленными, бусы необычно сверкали буд­то внутри них горели мощные маленькие лампочки. В очереди шла грызня, стремящихся пролезть без очереди дружно отпихивали. Я не сразу заметила, что и сама стою в очереди.

     Осколки стереоскопических зеркал не поль­зо­ва­лись успехом, поскольку были доро­ги и предна­значались для гадалок, но некая солидная дама, стоящая по второму кругу, не отводи­­ла от своего осколка глаз.

     — Быстрее, девушка, покупайте! Сейчас ми­ли­ция придет! — услышала я ее озабоченный голос.

      Почему-то, возможно даже, из-за тайно­го стра­­­ха контрабанды, я отказа­лась от пе­ре­ли­ва­ю­ще­гося всеми цветами радуги любезно вы­тя­ну­то­го куска бус и пока­зала на стоящий у канистры удивительный цветок в консервной банке вместо горшка. Зеленый торговец стра­даль­чески ухмыльнулся, посмо­трел мутным взгля­дом в сторону, откуда ожи­далась милиция, потом на меня и заломил чер­вонец.

     Я забрала банку. Ко мне пригнулся пожилой граж­данин из очереди и, постучав себя кос­тяш­ками пальцев по лбу, прошипел что-то назидатель­ное.

     Дорогой я без конца останавливалась и любова­лась ра­с­тением: в середине его цветки на­поминали пестрых шмелей, по краям влажно блестели от сока, еще дальше — загибались в голубые с розовым шпоры. Ли­стья... Листья не походили один на другой, но в каждомизящные прорези, окошки, окружен­ные жилками-спи­раль­­ка­ми. Я не ска­зала главное! Запах! Это непередаваемый аро­мат волшеб­ной страны! Меня шатало словно пьяную. А но­востройки обычный советский "ман­­хеттен" почудились седьмым небом, когда я двинулась в их сторону.

 

      Дома меня чуть не хватил удар: попытав­шись пересадить растение, я не увидела корня, и уже заподозрила обман, как заметила, что, будучи вынутым из банки, оно не упа­ло, но вос­село на дивновитые подставки-крес­ла, да ма­ло того — уперлось в подло­котники. Габитус у это­го сибарита был изумрудно-иг­но­ри­ру­ю­щий.

 

    Не хочешь расти в земле заставлю колбасу есть! — ни с того ни с сего выпалила я.

       — Жирной колбасы не потребляю,– над­мен­но подпустив невнятный, но прозрачный на­мек, ответило рас­тение и, вскочив со своего места, бешено помчалось по комнате. Юр­к­нув во внезапно появившуюся на ровном месте щель, оно гнусно пискнуло и исчезло навсегда.

     А на его прежнем месте, воз­ник новый, совершенно другой цветок...

     Второе растение поражало нормальностью, отсутствием изгибов, абсолютно одинаковыми и регулярными супро­тив­ны­ми листьями. Правда  чуть косовато торчал  длинный лило­вый корень, зато как живая, смотрелась фу­раж­ка с золотой кокар­дой.

     К этому растению я почти привыкла. Существом оно оказалось  довольно-таки сносным и почти смирным! Никогда не капризничало. Вре­мя от времени выпускало розовые и желтые лепестки с гер­бами и водяными знаками. Говорило о простом и понятном. Сидело в земле крепко и уверенно.

     Однако к июлю растение сильно разрос­лось и уже не вмещалось ни в суповые горш­ки, ни в трехлитровые кастрюли. Я обнаружила: по но­чам оно втайне от ме­ня бегает на общественную клумбу, усажен­ную бархатцами и настурциями. С каждым разом оно задерживалось там все дольше.

     Я обошлась без претензий, но между делом сде­лала заказ на бочку с крепкими обручами, а также на всякий случай купила стальной плом­бир и собачий ошейник

     Проклятое растение что-то пронюхало и на­ча­ло вянуть. В августе его пришлось выбросить.

     За лето рыжие купола у метро исчезли. Их разобрали дачники и растащили кто куда. В конце сентября я опять натолкнулась у подземного перехода на дрожащих от холода зелено-синих тор­говцев. Вокруг них — никакой очереди.  

     Прямо на мостовой ле­жали сработанные из ска­­­фандров акваланги и полоски рыжего картона, уты­канные про­зрачными жучками-паучками. На­вер­ное, пауч­­­ки эти гораздо хуже и мельче, чем те, что про­дают на толкучке у "Юного техника". Без сильного микроскопа их не разглядишь!

      Гораздо больший успех имел сине-зеленый тор­говец, стоявший в стороне. По­дойдя ближе, я уви­дела стереофотографии ожив­лен­ных, на­пол­ненных толпами улиц античных городов. Некий приезжий пе­дагог сумел опознать Пальмиру и Ва­вилон. Его настойчивые попытки выяснить названия остальных городов не увен­­чались успехом: окружающие пожимали пле­­чами, а про­давец хмуро молчал.

      Мне больше понравилась фото­графия с изображением выводка саблезубых тигрят, и я купила ее. Откуда было знать, что сте­ре­о­изоб­ра­жение так быстро портится! Возможно, кадр сделали на кадре. Через пару дней тигрята ис­чезли и на снимке появились унылые приболотные заросли; через неделю на месте зарослей уже красовались свайные хижины и бритоголовые лю­ди в звериных шку­рах; еще дней через пять — деревянная мельница с огромными крыльями.  

     Вскоре сельский пейзаж безнадежно ис­­пор­ти­ли застройки всем известных домов сто трид­цать больной серии. Затем здания пре­вра­ти­лись в руины — появилось будущее пла­не­ты.

     Фотография перед вами. Смотрите на теперешнее изображение! Простой песчаный стереохолм!! Ни бетона, ни кирпичей.

 

     А эта задумчивая четырехглазая свинья еще сегодня утром не держала в зубах бластер!

 

 

 

 

БАЛЛАДА

О ВЫСОКОМ ДВОРЦЕ

С ОВАЛЬНЫМИ

ОКНАМИ

      В трёх верстах от станции Р. при рытье кот­лована для масло­бой­ни открыли неизвестное пог­ре­бе­ние. В каменном сарко­фа­ге наш­­ли коротенького ры­­­­царя, об­ле­ченного в стальные доспехи. Рядом с рыцарем лежал могучий и страшный меч. Вряд ли сам рыцарь сумел бы его поднять вы­ше пояса. На рукоя­ти меча про­чи­та­ли надпись:

                   X Р У Щ Е В Ъ

 

     С тех пор больше семи лет на  прохожих, идущих в полнолуние по дороге, отделяющей кре­сть­­ян­ские наделы от колхозного по­ля, часто набрасывался огромный белый бык с одним рогом.

 

 

     Жили три сестры: Варька, Анька и До­­мань­ка. Они совсем не по­ходили друг на друга.

     Младшая, Варька, любила развлечения, всё сла­д­кое и сладенькое. Она или резалась с кем-ни­будь в карты, или рыскала по полкам в поисках конфет, пряников, меда, вишневой наливочки. Из-за постоянного жевания и сосания конфет зубы Варьки почернели и сточились.

        Варька отличалась чрезвычайным любо­пыт­­ст­вом, проказливостью, уме­ла ловко врать, избавляться от всех тягот и повинностей. Обвес­ти вокруг пальца могла любого. На свадьбах, ма­сленице, других праздниках, сбо­ри­щах выступала главной заводилой. Смеха ради она на­­де­вала на голову разрезанный сапог, легко изо­бра­жа­ла петуха, фельд­шера и любого начальника. Была у Варьки масса других, неописуемых достоинств, но приезжие настоящие кавалеры ее сторонились и даже побаивались. Со всеми прочими молодыми мужиками она до поры до времени водила очень близкую компанию, но в на­и­бо­лее ответственный момент ухитрялась оду­ра­чить и оставить с носом. Разгневались сверх меры мно­гие. Тем не менее Варька — единствен­ная из сестер, которая таки вышла замуж.

 

     Как-то Варька шла по весенней, еще не пылящей дороге. Пригорки зеленели молодой тра­вой, от изгородей протягивались цветущие вет­ви яб­лонь. Пахло лесом, садом, лугом, голубой высью и молодостью. Из-за ка­литки Мин­ки-плас­­тин­ки доносилась томно-ве­ли­че­ст­венная му­зыка. Музыка есть, а слов нет. С чего бы это?.. Нос Варьки почуял поживу. Она тут же торкнулась в калитку. Бух-бух! — А калитка заперта. Дерг-дерг! — Колокольчикни дзень-дзинь. А — а — а! Варька вскинула левую ногу выше лба — недаром ею до лампочки доставала ухватила рукой верхушку вымазанного дегтем столбика и мах­нула через ограду. З-з-з! Клочок юбки повис на шляпке гвоздя.

Посреди сада у накрытого столика Минка обнималась и целовалась с непонятным обрубком в батистовом пиджаке. Минкина голова бол­талась словно у тряпичной куклы.

— Минка — клоун! Клоун! Гутта-пер­чи­вая! Перчи-вая! — запрыгала вокруг парочки Варька.

Минка наконец расцепилась со своим обруб­ком. Рядом с ней стоял сгорбленный, скрюченный мужичок. Шея его неразгибаемо клони­лась вперед, уши располагались под прямым углом к голове, торчал гигант­ских размеров ка­дык, а лицо было помято и сморщено, походило на кожицу раздавленного маринованного по­­ми­до­ра.       

 

       — Знакомься, Варенька, мой жених, Кон­стантинчик...

 

     Прищурилось и мигнуло солнце. Варька  осела на  стоящий рядом ветвистый пе­нек. 3 — з — з! Сорвалась булавка с юбки, юбка поехала дальше. Схва­тившись ногтями за лицо, Варька его поранила чуть не до крови…

     — Вот, Варечка, варенье грушевое, княжениковое, кленовое, ежевичное... А это непонятное,  в котором и ягод не различишь, — твое любимое, рябиновое!

 

      Варька всё маялась.

      — Извини, Костя! У нас здесь дамские вопро­сы! — Минка потащила подругу в сторону дома.

      А что Антон?! Скоро службу на корабле оставит.

      — Ха-га-ха! — выразила мнение Минка. — Антошка-картошка! Мне его замуж выдавать, красавчика незабвенного! Задержа­ли на полгода субчика.

      — Как задержали?

      Заменить (хи-хи!) некем. Классный специалист сопливый... Говорят, маяки и брошен­ные окурки на далеких континентах замечает. Ума нет — отрастил глаза не про наши образа.

        — Не могут его задержать!

      — А он в макаронники сунулся. У нас куда его возьмут? В гуночисты? Вот и пусть показывает чайкам свои регалии...

      Варька внимательно разглядывала тающее в лазури белое облачко. Минка взяла ее за бо­ка и потормо­шила:

      Бери, бери, ради бога, Антошку-недотепу, раз тебе он нравится. Хоть сейчас к нему поезжай! Утешь! Погуляете по берегу морскому, пока его десятиэтажная шлюпка на приколе стоит.

Недаром Минку в детстве украли цыгане и три года воспи­тывали, пока милиция не отобрала.

     Константин тем временем разложил на скамейке штук пять гигант­ских объективов. Фотографировал яблони в цвету. Один раз (жмот!) навел фотоаппарат и на подружек. Внизу клумбы, вверху — пена белых и розовых цветков, а среди пейзажа — Варька с Минкой в позах артисток. Минут через пять из устройства вылезла картинка лучше живописного полотна...

 Никогда в жизни, ни в каких журналах, альбомах, галереях Варь­ка ничего лучше не видела. Походило изображение на одну вещь великого жи­­вописца. Даже Варька о нем слышала, но на­зы­вать его имя жутко. И без сравнений: жест — к жесту, листок — к листку, все растения вокруг буд­то в оранжерее выращены, словно ноты расположены, специальным образом повернуты. Таки блистало, звенело в фотографии необыкновенное одухот­во­ре­ние. Не Минкин этот сад а вол­шебницы из сказки. Не на земле он вырос — на небе. А фигуры? Они не стояли, а парили. Не артистками выглядели Варька с Минкой, но, черт по­дери, — вознесенными святыми.

Варька получила три таких фотографии. Две она подарила сестрам, а своя единственная —  куда-то пропала.

 

Разговор с Миной не прошел даром, но выехать с посылками для Антона (посылки были предлогом) Варьке сразу не пришлось. На стан­ции произошло крушение: сошли с рельсов вагоны с солью и две цистерны со спиртом. Из-за этой горючей жидкости в окрýге начались события совершенно невразумительные. Из-за бро­жения умов, массового помешательства, радости, кошмара и паники не всякий сейчас помнит о них. Все полевые работы сами собой прекратились. На мес­те круше­ния, на подступах к нему происходили битвы между бандами кулачных бойцов. Несколько ве­черов подряд и постреливали, и пускали в ход длинные ножи. Неблатному люду на станциюникакого хода.

Однако под хмельной храп добровольных стражей Минкины соседи изловчились и нацедили три сорокавёдерных бочки содержимого цистерн. За это пришедшие с торфоразработок уголовники спалили смельчакам дом, надворные построй­ки с живностью, а самих вбили в пашню трамбовками. Но таки не узнали лиходеи, где зарыты бочки со спиртом.

Потом отвезла Варька посылки ее,  бой­кую неработающую девку, всегда куда-то посылали, — и по берегу морскому погуляла, и контрабандой двое суток в корабельной каптерке пожила, пока на берегу не устроилась. А всё дело — ни с места.

Лишь в последний вечер, накануне ухода в мо­ре, Антон по­грустнел, глянул мутным взглядом и объявил, что в родные места не вернется. Есть в Липецкой области посёлок N, и завещан там ему, Антону, домишко с четырьмя большими печками и десятью комнатами: нужно занимать, пока умные ван­далы не разобрали на дрова и стройматериалы...

Как смотришь, Варя, из Юсовки своей уехать? Не везде в России бывает зимой минус сорок!

     Но выяснилось: долго еще Антону на седые вол­ны смотреть и крики чаек слушать.

     После второй поездки немало месяцев Варьке пришлось, дуя на поси­невшие от холода паль­цы, щелкать костяшками счетов на складе ГСМ в далёком полярном городке.

 

Зато Варька своего не упустила: удалось ей  побывать под венцом, но по­­радоваться почти не довелось.

 Варька сразу почувствовала: она — не замена Минки, а — кого-то другого... Чем-то на нее не тем повеяло. Чем именно, она узнала позже.

Да к тому же... Вначале каждый второй раз, потом каждый третий, потом реже, до увольнения в запас, Антон сближался с ней не так, как это делают с женщиной. А затем будто бы временами брезговать стал — дескать, неважный она пацан... Очень интересного лешего он тогда в Минке нашел?! Варька взяла и спро­сила об этом.

— Она — всё вместе! Могила моя!! — заорал Антон и ушел на службу.

"О чем это он?" — так и не поняла Варька.

                                                                     

      Вот он, долгожданный поселок в Липецкой области. Весной потоп, осенью океан черной грязи. Зато необычно и легко на душе, словно где-то за деревьями, совсем рядом, прячется поте­рянная прародина... Так и думалось вначале Варьке.

 Но лучше бы она разорвала фа­­ту, растоптала кокошник и прочие финтифлюшки белыми свадебными туфлями. И полгода после свадьбы не пожила спокойно. Чем светлее на улице — тем пасмурнее в просторном доме.

 

Как-то открыл морячок окно, смотрел в не­го, смотрел, схватил табуретку и шмякнул со всей силы о стену, затем вылез в окно, ушел в домашних тапочках  и — на десять дней исчез.

Жил, говорят, то на кладбище в склепе, то в подвале трехэтажки, где халтурил сантехником.

Вернулся такой — глаза бы его не видели! — Черт пришел, а не Антон! Вот тогда и пахнуло на Варьку нечеловеческим чем-то. Закусила она губу, многое нутром поняла, чему и названий нет.

Стал морячок открыто вспоминать Минку, матросиков молодых и на­пиваться до омерзения.

 

 

 

"Испортили, испортили Антошку", говаривала вслух Минка, читая жалостливые Варь­­­ки­ны письма, а сама усмехалась под нос.

там ли его испортили?" могла бы спросить Варька. Что делать? Как быть? Дышать в легком липецком воздухе становилось трудно. Астма ли, плесень ли с тыльной стороны досок пола действует? А здесь еще — перегар каждый день. Винокурня, а не дом. И доски пола менять не желает. Ничего, мол, подышишь и плесенью, — я морской изморосью четыре года восемь месяцев дышал — и то жив остался.

Хоть положи его спать по ту сторону пола — не поможет. Бог знает где иногда ночует.

 Попробовал однажды замахнуться. Да Варь­ка ему острую вилку в руку вонзила — не делают больше таких вилок, больше продают обыч­­ные литые. Вонзила вилку и тут же стол перевернула, сиденьем от старого стула огрела по голове.

 

 

В другой раз явился пакостнее пакостного и дружков привел с собой. Дружки еле на ногах стоят. Берите, берите ее, Петька и Мишка, играйте, как хотите, а я подержу, чтоб не брыкалась.

Показывал и не такие фокусы морячок. Ху­же смерти опротивела Варьке морская душа. Устроился пьяница начальником шлюза, а заодно стал вожа­ком приблудных гопников, вооружил их сетями, заставил ловить рыбу, зарабатывать на водку. Превратил дом в браконьерский рыбный склад.

С детства избалованная, Варька к таким оборотам событий привыкать не собиралась, но и деваться ей больше некуда. Самой работать, ходить на смены — ужас — не хотелось. Да и откуда рядом возьмутся смены?

 

И всё же не вытерпела Варька, пошла к вагончикам строителей, да уже поздно она решилась. Уезжаем. Уезжаем к себе в Подмосковье. Трубы проложили — и делать здесь больше нечего.

Посмотрела Варька концерт, который давали строителям при свете костров и прожекторов, и пошла домой. Шла еле-еле. Сплошной гололёд. Белый свет не пропал. Хмурь. Синие тени. Серо-сине-фиолетовые отсве­ты. На ветках дрожат сосульки, бьются друг о друга, звенят фальшивым хрусталем. Теплый ветер. Почти горячий. Из давно забытого лета. Черно-лиловое небо без звёзд. В поле — клочья тумана. Должно бы быть неуютно, пасмурно на душе, а у Варьки наоборот. "Нам здесь прият­но, тепло и сыро!" словно пронеслись в ее мозгу шипящие дисканты. Но нет! Нет! Всё обстояло по-другому. Похоже, среди всей этой тьмы восста­ло незримое солнце, пронзило тихой тайной и теплом всё вокруг, каждую клеточку Варькиного тела. Толь­ко старикам не нравится низкое давление пасмурных дней. А душа Варьки парила, будто в невесомости. Где-то далеко сошедший с ума металлический динамик на столбе переда­вал неизвестно что "Голос Америки", перемешанный с громкими, но размыто-неот­чет­ли­вы­ми советскими голосами двух дикторов: муж­чины и жен­щины. На всё это накладывалась музыка, подобная эху... Да и приро­да сошла с ума: над засты­лой ледяной равниной реял ветер южных стран. Варька полуосознанно развертывала перед собой карту, оживляла в воображении зной­­ные побережья, раскаленные пустыни. Земля впиты­ва­ла кое-где появившимися декабрьскими прота­­ли­нами дыхание персидского ветра. И вдруг над всей этой местностью, над всем этим миром Варька представила-увидела высокий, вы­ше неба дворец-замок с овальными окнами, недоступный никакой тщете, никакой тлетворности. Окна дворца походили на иллюминаторы се­кретного аппарата, который од­нажды появился перед ней в филиале номерного завода...

 

Это был в лучший Варькин год — время ожидания счастья в том полярном городке. Мно­гие обращали внимание на ее сияние и даже частень­ко спрашивали: "Не беременна ли ты, Варя?".

Шла она с бухгалтерскими бумагами по тер­ритории за второй (уже внутренней) проходной по пропуску, выданному на двадцать пять минут. Внезапно раздались крики, повалил дым из трансформаторов подстанции, отодвинулись бре­­­зен­товые врата огромного сооружения, и вышла из них вовсе не ракета — появилось гигантское серебристое яйцо с иллюминаторами и радужным нимбом. Оно не касалось ни земли, ни под­ставок, не соединялось ни с чем, неподвижно и низко висело. В полувыдви­нувшей­ся из тех же врат большой ажурной гондоле бесстрашно стояли четыре техника в белых халатах, держали в руках трубки-сопла, из которых с шумом вы­рывался сжатый воздух или азот, пытались сбить с аппарата радужный нимб, и это им, похоже, удавалось. Не чуяла в тот момент Варька ничего, кроме восторга и удивления.

 

 

Но насмотреться на серебряное чудо не ус­пела — к ней подскочил хохол в штатском, гля­нул полуторадюймовыми вытаращенными гла­за­ми и потащил в кабинет на политбеседу.

     Ничего не произошло там такого, но вся Варь­кина душевная беременность куда-то исчезла. Ку­да? Ведь не сделали никому аборт тех­ники в белых халатах!

     Сейчас она чуть не всеми порами ощущала дворец-замок, вырос­ший среди ровного поля. Прон­­зительно казалось: дворец-замок и есть греющее в гололедь и хмурь незримое солнце, сейчас став­­шее явным...

 

 

Пришла Варька домой, а там Антон-бан­дит замыслил новое измывательство, в качестве зри­­теля поса­дил в углу нового дружка. Смотри, мол, Серый, как мы здесь отдыхаем. И двух секунд не думала Варька, но таки поразмыслила. Словно заранее ей приснилось, что надо делать. Закричала она бешено; схва­тила длин­ный безмен; размахнулась — и вмиг хряснула у Антона черепушка. Он даже руку не успел подставить: или успел сильно опьянеть, или нароч­но из форса не стал защищаться. Да и не по­мог­ла бы ему рука: прицепленный кузнецом к безмену дополнительный грузик сработал подобно кистеню.  

Забулькал морячок, свалился на пол и ручки на груди чуть не сложил.

Конец висевшей на окне зелёной занавески неожиданно затрепетал, стал вверх подниматься, поднялся выше роста человеческого и вылетел в форточку. Не сквозняк направил его ту­да!

Какая там занавеска! И себя не помнила Варь­­ка. Может, и правда, аффект был.

 Семь лет потом ей пришлось ходить в чужом малиновом халате и петь песни за высокой оградой. За этой оградой она узнала из писем то, чему поверить сложно: гор­батенький муж Мин­ки удавился. Удавился нелепым обра­зом, натянув веревку между ручками двух дверей, открывающихся в противоположные стороны. И случилось это 19 декабря — в тот самый день, когда залилась гнусная тельняш­ка киноварью.

Вот она, поднявшаяся занавеска перед фор­точкой! Уж не к тем ли дверям понесло душу мо­ряка-мстителя на охмурение чужих мозгов?

    

     А Минка уехала за границу с другим фотокорреспондентом. Несколь­ко успокоилась. Она — магистр магии, живет в цен­тре Брюгге. Псевдоним ее — Минна. С удвоенным "эн"

     Нос у Минны сильно удлинился, иногда приобретает необычайную стек­ло­видную лиловость.

     О Варькиной истории сказано все. Она ста­­ла нормальным человеком, а нормальные люди не живут: книжки читают или фильмы смот­рят, сво­ей жизни нет — чужую заимствуют.

 

 

               

     Средняя сестра Анька отличалась замкнутостью и нелюдимостью. Даже родилась с лицом взрослого человека. Читать и считать научилась в три года. Некогда у инспекто­ра облоно попал в кол­добину "москвич", потом, подобно и всем машинам на­чаль­ства, сполз в яму у деревянного мости­ка. Берегли ту дающую фору яму больше зеницы ока! Зашел инспектор на огонёк попить чаю, малень­кую Аню на руки взял, показал, пока трактора дожидался, буквы и цифры. Недели через две Аня читала лучше, чем бабки с полным ликбезом. К семи годам знала наизусть все энциклопедии, что смогли ей най­ти в окружности десяти вёрст. Со временем за такую ученость определило Аньку правление кол­хоза счетоводом. Но не счетоводом была Ань­­ка. Она жила недоступной для ос­тальных жизнью, видела хрупкий промежуток между дву­мя снами-жиз­ня­ми на конце потерянной лестницы воспоми­наний, зрила  мир, наполненный бли­статель­ными безвест­ными тенями, полупрозрач­­ными стволами неведомых дерев да белыми бес­смертными птицами, умеющими толь­ко парить, парить без взма­ха крылом, без остановки, без снижения. Появлялось всё это для нее в той недосягаемой простой твари долине, где свет­лячок Утренней звезды кажется удвоенным и оливково-золо­тис­тым, где цвет и звук сливаются воедино, а роса ощущается нёбом, где похожие на змей богосущества на­се­ляют огромный радужный мир-го­род, а их отпавшая, но живая умствующая чешуя превращается в сквоз­­ное и объемное сознание. Становится гением тот, к кому она прилипает. Вот тогда еще теплится надежда на полноту разматывающегося, рас­­т­во­ря­ю­ще­гося бытия. Но катастрофический нуль близок — и наступает земное царство тлетворностей и уплощенных до исчезновения мыслей. А если вообразить, будто ты и есть белая бессмертная птица, безо­ста­новочно мча­щаяся к точке схождения незримых горизонтов — к схож­дению схождений?     

     Но в нашем мире торжества пошлости и плебейства слаба оказалась Анька. Когда Аньке исполнилось девятнадцать лет, ее подозва­ла у вок­зала цыганка и сказала:

     Девушка, тебя ведь Аней зовут. Так? Жал­­ко мне тебя, не проживешь долго на этом свете. — Повернулась цыганка и ушла, как рас­таяла.

 

    Лет через пять к Аньке подошла та же цыганка и заявила:

    — Сегодня, Аня, ты будешь в огромном доме с большими окнами. Там много хороших людей встретишь.

      "Вот оно! Вот оно! Осуществляется, чую, желаемое!" — подумала Анька.

     Недели две она где-то пропадала, а когда явилась к своим, вы­палила:

    Я жила в огромном светлом доме с боль­­­шими овальными окнами. Этот дом-дво­рец — в великом городе. В нем много счастливых людей в белых одеждах.

 

     "Это где же ты жи-и-ла, в ка-а-ком та-а-ком городе?!" — спрашивали у Аньки.

     Анька не смогла ответить, даже имя города  не назвала.

       — Город рядом, рядом город, — продолжала  твердить одно и то же Анька.

     Но все отлично знали, и она сама: рядом  го­рода нет, ни великого, ни малого. Самый ближ­ний — и тот — в ста шести­десяти километрах: сколько вёрст, давно забыли. В нем, по большей час­ти, — одноэтажные здания-раз­ва­лю­хи и — никаких домов-двор­цов.

       — А где твой шарфик голубой шёлковый? — захо­тели узнать у Аньки.

     Анька широко раскрыла глаза, потом схватилась за шею и заплакала. Дня через три Анька опять пропала. Целый месяц о ней никто ни­че­го не слышал. И не услышал бы никогда. Да случилось так, что полевого объездчи­ка Грача опо­или на хуторе Весёлом самогонкой, настоянной для крепости на махорке и курином помёте. Уснул Грач под телегой, а потом уже не мог понять, что с ним происходит. Встал буд­то он из-под телеги и пошел дорогой. Не успел подойти к повороту на деревеньку — луна вы­глянула из-за туч, ярко-ярко осветила дорогу. И слышит Грач: раздается сзади топот. Топот ближе и ближе. Обернулся Грач: здоро­венный белый бык за ним гонится. Свернул Грач с дороги на троп­ку, а белый быкследом. Един­ствен­ный рог огнем горит, из ноздрей свист идет. Помчался Грач сломя голову по полю, увидел в по­ле амбар без крыши, открыл дверь амбара, нырнул внутрь и смот­рит в щелочку, что бык делать будет.

     А быка уже и нет. Ушел куда-то. Пропал в но­чи. На одно мгновение пришла к Грачу ясность: вспомнил он, что напро­сился к хозяевам хутора ночевать.  

    Отпели тогда петухи, скотина угомо­нилась, долго всё было спокойно, а Грач еще ворочался на набитом хрустящей соломой тюфяке, вспо­м­инал службу в противовоздушной части вбли­зи далекой от бомбежек Пензы, больные мечты о фронтовом пайке и выматывающую внут­­рен­нос­ти кис­лую капусту, кислые лесопосадки, кис­лые крылья стоящих самолетов, откры­тый всем сто­ронам света строевой плац, караульное поме­щение с жесткими двухъярусными нарами... 

 

 

     А у Метелихи, хозяйки хутора, объявились тем временем ночные гости. Голоса их, вначале тихие, становились громче и громче. Под­нял­ся Грач, нащупал дверь, легонько потянул на себя поперечину, за­тем отвел опущенные занавески. Посреди полутемной сто­ловой сто­яла кадка. Вокруг кадки бегали в чем мать родила Метелиха и две женщины с огромными носами. Лица бегающих были густо покрыты са­жей. В кадке что-то шипело, плавала дощечка с ук­реп­лен­ной на ней горящей свечкой. В одном углу комнаты стояла цыганка, качала головой и, пришептывая нечто невнятное, сверлила глазами под­ни­ма­ющийся над кадкой пар. В другом углу сидел краснорожий мужик с живой, трепещущей, но уже безголовой черной курицей в руке.

      Ой ли, ой! Ой ли, ой! — тонко гнусавили бегающие бабы. Изыдите, змии! Изыдите, окаянные! Виридон! Ах, Виридон! Брось опять им молоду! Брось опять им молоду! Третию! Четвертую!

     И здесь Метелиха заметила Грача:

      Прос-нул-л-ся, раз-мил-лай! Бесприютная го­ловушка! Грудь-сердечишко болит! Еще выпей кружечку, еще выпей золоту!

     Выпил Грач кружку или две — не помнит. Только дал ему хорошего тумака краснорожий му­жик и сбросил с крыльца. Потом уже очутился Грач под телегой, потом бежал от быкаВспомнил это Грач — и тут же всё забыл. Свалился в амбаре, уснул, и приснилось ему, что идет он по железнодорожному полотну с восемью или десятью колеями, а сзади мчится на всех парах новый раскрашенный паровоз крик моды пятидесятых, не музейный черный и копченый...— грозно латунью блестит, сер­­пастый орден выпячивает, гудит сильнее гро­ма в ущельях, мощно хлопает крыш­кой над трубой, колпаки песочниц ку­лаками вытягивает, контррельсами стрелок, словно зубами, щелкает... И на какую бы колею Грач ни становился, па­ровоз на ней же оказывался. Двинулся Грач через ямы и про­моины в луг заболоченный, а злой паровоз-красавец без всяких рельсов следом погнал.

     А утром мимо амбара, продираясь через ко­но­пляное поле, ругая росу, вымочившую подолы, шли три старухи с корзинами на закорках. В корзинах лежала ворованная колхозная свёкла, прикрытая сверху лопухами и грибами. Ус­лы­шали, что в амбаре кто-то стонет и ноет, открыли дверь: грязная образина проснувшегося объездчика! Хотели было со страху дать дёру, да одна из старух, девяностолетняя де­вуш­­ка Настя, заметила в дальнем углу на гвозде голубой шарфик, а под ним — мертвую Ань­ку.

     Анькино лицо и руки изгрызли мыши. Ос­тав­шаяся нетронутой Анькина кожа стала черной, как у негритянки. Рядом с Анькой лежала  сморщенная выцветшая фотография. На фотографии среди бурьяна стояли две фигуры: Анька и неиз­вестная женщина в цветастых одеждах. За год до этого у Аньки нашли прирожденный порок сердца. Никто не мог сказать, где он раньше скрывался и объяснить, отчего Анька прожила так долго.

     Гадать о случившемся особо не приходи­лось. Поэтому дознаватель с фельдшером составили про­токол и укатили на мотоцикле — том самом, в ко­ляске которого они месяц назад, во вре­мя внезапного умственного затмения, привезли сюда Ань­ку для надруга­тель­с­тва.      

 

 

      Пыль от мотоцикла не рассеялась, а уже подо­шла к мертвому телу Глашка-монашка, по­курила ладаном, помолчала минут пять, глядя на дорогу, медленно раздавила мужским ботинком длинную двурогую гусеницу, потом убрала в карман черный засаленный молитвенник и велела хоронить Аньку в поле рядом с амбаром. Глашка являлась дьячком-попом-ми­тро­­­­­по­литом, рос­сий­ским и вселенским патриархом. В тридцатом году ее выгнали из церкви за блуд со священником. Поэ­тому Глашка живой и целой осталась, родила девочку. Остальной причт рас­­­стре­ляли или раскулачили и сослали. Наказал бог Глашку пре­великим стек­лянисто-лиловым но­­сом, как  дальнейшем племянницу ее, Минну-Мин­ку. Чис­лился за Глаш­кой грех до­но­си­тель­ства.

     Забудем про это. Мир праху Анькиному. Ос­та­­лась история еще об одной сестре, вернее, ее дочери.

 

 

 

 

Доманька, самая хозяйственная и домовитая, была намного старше сестер. Из-за нескончаемых хлопот она часто не удосуживалась схо­дить на поч­ту за двадцатирублевой пенсией. Ссылаясь на дальность, поч­тальоны носить не соглашались. Доманька держала черную коров­ку по име­­­ни Ждан­ка. Жданка давала молоко — гуще сли­вок, но почему-то с горьким прив­кусом: то ли оттого, что в сено по нерадивости косца-соседа попадал чернобыльник, то ли оттого, что Жданка нарочно выбирала себе горь­­кое или — природа ее коровья оказалась такова. Мо­локо прини­мали за козье, но покупать его никто не хотел. До­манька делала из молока простоквашу. Кислое и горькое компенсировали друг друга, вместе создавали необычный, почти нереальный букет. Простокваша пользовалась успехом и стала главной статьей Домань­ки­ных доходов. Ле­жа­чие больные требовали именно Доманькиной про­­­стокваши. А умирающие (вот незадача!) на­хо­ди­ли в этом напитке последний вкус к жизни и, составляя завещания, вспоминали Доманьку...      

                                                                             Поздняя дочь Доманьки, неизвестно от кого, больше походила на Варьку и Аньку. От Домань­ки в ней — ни черточки. Считали, что ребенок подкинут: то ли Варька в тюрьме родила, то ли Анька — тихий омут! — учудила. Мы ничего об этом не знаем, только смутно догадываемся.

    Эта дочь всех сестер, Даша, училась в университете. В родных мес­тах ее не видели два года. В один распрекрасный день гуляя по Томску может быть, по другому сибирскому или уральскому городу — точных обозна­чений мы не намерены делать), Даша проходила мимо здания вокзала и неожиданно столкнулась с цыганкой. Цыганка немедленно обняла Дашу и заявила:

 

      — Девушка! Тебя ведь Дашей зовут!

 

     Даша вырвалась и пустилась бежать. К себе в общежитие она не пришла ни в этот, ни на следующий день, в аудиториях не появилась.

      

     А бросилась Даша не куда-то, а в одну достопримечатель­ную гостиницу. Прошмыгнула ми­­­мо заслуженного, но упорно невежливого  швей­­цара Терентия, бросив на ходу: "К Алевтине!". В этот день Алевтина и дежурила по коридору.

   — Что с тобой, Дашенька? — обмерла Алевтина. И никто бы не узнал в этой коридорной мадам бывшую неудачливую абитуриентку — иранские ковры, финские диваны, уют, клиенты из номеров-люкс и много такого, о чем говорить не принято.

 

 

       Увы, Даша не воспользовалась гораздо лучшим пристанищем. В бывшем доме купца Филиппова жила графиня Юсо­в­ская, владевшая когда-то те­ми землями, откуда приехала Даша. Останавливались у графини мно­гие, даже те, кто грабил ее усадьбу, поджигал постройки, вырубал деревья в аллеях. Чуть не дошло в девятнадцатом году дело до разбирательства: тогда поджигатели чуть не зажарили живь­ем отдыхавшего в имении охотника, игрока, матерого большевика из дворян — их сиятельство товарища Белощекина. Многие приезжали теперь к бары­не, а кое-кто даже  на­шел у нее защиту перед законом. Последний раз Даша была у графини на юбилее. Там присутство­вали: очень знаменитая артистка, престарелый член РСДРП, некогда беседовавший с Лениным, бывший секретарь обкома, отслуживший председа­тель исполкома, два полковника, действующие чиновники. Дер­жалась эта знать не так смиренно, как крестьяне, но и не подобно обычным гостям. И артистка, и полковники клали локти на стол, звенели ло­жеч­кой о чашки; шум­но прихлебывали; говорили "ка­тáрсис", вместо "кá­тар­сис", "фé­тиш", вместо "фе­тúш"... Графиня еле заметно улы­балась Даше на ее вопросительные взгля­ды. Тогда сидел сре­ди гостей факир, па­ра­пси­хо­лог — ли­цо неопределенной на­ци­о­наль­ности: на четверть гуцул, на четверть лопарь, на четверть бербер — и многыя и многыя и многыя. Его звали Кир. Он сразу понравился Даше. Она вре­ме­на­ми взглядывала на него и чем больше взгля­дывала тем больше вспоминала репродукции кар­тин Вру­бе­ля. Ей стали при­хо­дить в голову строчки Лермонтова, да такие, что совсем не подходили к обстановке: "Я видел горные хребты, причудливые, как мечты", "Кочующие караваны в пространство брошенных светил". Ли­цо Кира оставалось не­про­ни­ца­емым. Он походил и не походил на мулата. В его глазах про­бле­ски­ва­ла турнбулева синь. "Так, наверное, выглядели учú­­тели учителей, доантичные народы моря", думала Даша. И вдруг ее настроение резко испор­ти­лось. Даша заметила: на Кира без всякого за­зре­ния совести пялится сверхзнаменитая артистка. Крылья породистого носа артистки чуть по­д­­ра­гивали. В гру­ди Даши похолодело. Арти­стка выглядела на все сорок, но тягаться с ней Даша не могла и мечтать. Пусть артистка менее свежа, менее симпа­тична, не умеет правиль­но держать ноги и руки, де­лает не там ударения. Даша почувствовала себя не барышней-кресть­­янкой, не ба­рыш­ней-сту­дент­кой, но — тем, кем и была: кресть­янкой-барышней, крестьян­кой-сту­дент­кой, и это не­смотря на всю выучку, ко­торую она семь лет с перерывами, начиная с трехлетнего возраста, проходила у гра­фини. Даша обратила внимание на странности одной из полковничьих жен: полковничиха полураскрыла рот и, проделывая прихваченным со стены антикварным веером уморитель­ные отвлекающие манёвры, без конца то косила, то стреляла глазами в сторону гуцула-бер­бе­ра. Вся ее душа словно ус­трем­лялась туда. Ви­дя это, Даша чуть не усмех­нулась, ей стало гораздо легче. На Дашу нашло еще озарение: хорошенькое же выражение лица у жены другого полковника, черноволосой плот­новатой осо­бы! "И эта!" мелькнуло в го­лове у Да­ши. Но нет, нет! Глаза этой полковничихи были на­литы смесью гнева, легкого презрения, возможного прощения. Вот оно что! В проти­воположном углу смазливый лейтенант Подберезкин слишком погрузился в раз­весёлую беседу с внучкой графини Стеллой. Да­ше тоже стало весело. "Кочу­ю­щие караваны в про­­странство бро­шен­ных светил" — про­пела она про себя.

 

 

 

     Кир чаще молчал, но оживился, когда разго­вор при­нял неожиданный оборот. Кто-то из гос­тей поведал обществу эпизод: недалеко от пограничного пункта некая женщина не то пре­вратилась в дым, не то растаяла. Остались от нее одежда и правая стопа. Таможенному чину бросился до этого в глаза огромный глазурно-ли­ловый нос женщиныСреди гостей раздались реплики: "Там, где контроль, там и мошенничество. Требовалось пронести запрещенное вот служакам и показали для отвлечения внимания фокус"; "Причем здесь фокус? Дело было 31 мар­та — как раз накану­не первого апреля. Всё пах­нет газетным розыгрышем".

 

 

 

В разговор вмешался один из полковников — военный юрист:

Изредка человеческая плоть про­являет свойства льда и напалма сразу. Первые случаи связанного с этим исчезно­вения людей появились с приходом в Европу табака. Хорошо, сей­час перестали поджигать и ронять на се­бя трут. Живая кожа выделяет горючую субстанцию, но воспламеняется эта суб­станция с трудом. В на­чале семнадцатого века исчезла леди Одиллия Тронквилл, стоявшая  близко к камину. В середине восемнадцато­го века после прохождения шаровой молнии истлел кавалер Месере де Ко. И не только с людьми про­исходит подоб­ное одержание: в 1911 году в Шлез­виг-Голь­штей­не это произошло с моп­сом-аль­би­но­сом, одетым в натуловищник. Мопс на­да­вил зубами на капсюль пус­того патрона. От кобеля остались когти, один клык и ткань — тело истаяло вместе со скелетом.

Полковник огляделся, потом остановился взгля­­дом на салфетке и произнес:

— Аномальный эффект в том, что закрытый толстой тканью жир горит без доступа кислорода при температуре горячей плаз­мы, испаряет кос­ти и всё остальное. Но ткань почему-то ос­та­ется!

Полковника перебили несогласные с ним спор­щики: истаивает-де не тело, а его фантомы; само живое существо находится где-то в другом месте, а оно может быть уже и не жи­вым...

 

 

 

 Наконец заговорил Кир:

  Ученым удалось воспламенить завернутую в одеяла свинью. От свиньи почти ничего не осталось. 

      Затем все стали слушать одного Кира. Кир при­нялся рассказывать закарпат­ские истории о вещах таинственных, но касались они не тела, а души. Посеяв интерес, он перешел к теории: "Есть арифметика, алгеб­ра и квантовая механи­ка души". И получалось по его душенауке: "2 + 1 будет 1, а 1 + 2 будет 2; в одном человеке живет много душ; и существует в нем еще нечто: не од­но, не многое, внебогое". Затем приступил Кир к сеансу, а в качестве медиума пригласил Дашу.

 

Помнит Даша, сидели все возле нее полукру­гом и говорила она в медиумическом сне, многое говорила. Кончился сеанс, но все остались сидеть полукругом и утешали Дашу, утешали. В чем утеша­ли — так и не поняла Даша и ничего из слов не запомнила. Было у нее очень легкое настроение. Почудилось ей, будто она еще минуту назад ходила по небу, а потому и не заинте­ре­со­ва­лась ничем особенно.

 

     Месяца три прошло, как графиня уехала: то ли к детям в Москву, то ли к их бывшей гувернантке в Швейцарию. А захотелось Даше спросить, что произошло в конце того вечера, что говорила она в медиумическом сне и чем так разжалобила собравшихся. Теперь Даша загостилась на работе у Алевтины. Она четвертый день жила в отеле то в одном, то в другом номере, листала подшивки журналов. Часы летели мол­ниеносно. В последний день она решила за­пе­реть­ся и никуда не выходить. Раньше Алевтина предлагала Даше необычные способы по­сто­ян­но­го поселения в гостинице, но и просто так удержаться в ней более двух дней Даше никогда не удавалось. Похоже, выталкивало ее оттуда вон неизвестной силой. Да и не любила она развеселых коман­ди­ро­ван­ных, торговцев-ру­ко­во­ди­­те­лей и их говорливых экс­пе­диторов, а осо­бен­но опасалась гостинич­ной ад­ми­ни­стра­ции. Не всякий раз находила слова, которые бы оправдывали ее присутствие. Требовалось еще и не подвести Алевтину. А при­кидывать­ся подстилкой для Кавказа ей было неприятно. Пока всё сходило с рук. Ей удавалось близко не сталкиваться с за­ве­ду­ю­щим и громилой-завхозом. Вечером четвертого дня, по­­­кидая гостиницу, Алевтина прихватила лиш­ние ключи от номера, где находилась Даша; кивнув, пробежа­ла мимо опо­здавшей сменщицы: под­писи в журналах есть, всё в порядке. Однако сев в автобус, Алевтина чуть не хлопнула себя по лбу: она не напомнила новенькой дежурной о Дашином при­сутствии. "А, ладно, сойдет!" подумала Алев­тина. Много дел. Целый клубок. Еще нужно успеть в консультацию... И из-за чего! "Вот дура!" проклинала она себя. Надеялась, всё обой­­дет­ся одним визи­том к знакомому приветливому эскулапу (она произносила про себя "ескулапу"), без анализов и диспансера. В крайнем случае на­мек­ну на дополни­тель­ную служ­бу. И у них комнатка, похожая на спецотдел есть. Пусть "Ге-Бе" отправится в КВД!

     Не прошло и сорока минут после ухода Алев­ти­ны, как в номер Даши вздумал ломиться задер­жав­шийся на работе заведующий. Не найдя ключей, громко распекая служащих, он потребо­вал завхоза. Мож­но подумать, начальничек за­был в номере золото или уснувший во хмелю предмет сластолюбивых намерений. Зав­хоз не­за­медлительно явился и начал взла­­мы­вать дверь, но почему-то неумело. Во время этой процедуры заведующий и завхоз громко переговаривались друг с другом, иногда отпускали соленые словечки, будто адресованные ей, Даше. "Опять сидели за одним столом и опились коньяку!" догадалась она и стала быстро оде­ваться для выхода на улицу. В ушах звенело. Одеваясь, Даша чувствовала: эта дверь и есть она сама, не дверь взла­­мывают, а ее, Дашу. И разницы нет. Именно она, Даша, есть проем, пространство для чужих грязных душ. Ах, медиум! Медиум! А эта засасывающая пустота в чуть колеблющемся на стене зеркале! Что там скрывается? Такое белесое? У зер­кала выявился браконо немного вытягивало или сжимало изображения, а сейчас серебристая поверхность вытягива­ла и сжи­мала пустоту. Она умножала пустоту, и "Пусти ту!" звучало в зерка­ле, и зеркало билось о стену, и пустота билась о пустоту. Не выдержав нового, резкого натиска на дверь, трясясь от пред­чувствий и страха, Даша распахнула чуть примороженное окно. По лицу и ногам ударило волной холода. Вдох­нув новое морозное "Пусти ту!", долю секунды поболтавшись с заж­му­рен­ны­ми гла­зами на полуубранных вверх тентах-жа­лю­зич­ках, Даша прыгнула вниз. Из окна чет­вертого этажа. Попала ли она на крышу пристрой­ки, спаслась ли иным об­­ра­зом, пе­ре­путала ли перед прыжком этаж из-за частых переселений — не нам судить. Дней через семь Дашу опять видели в университете — в модных узорчатых сапожках, но поче­му-то без каблуков.

      — Где ты пропадала так долго? — спрашивали ее. — Тебя искал какой-то корявый в голубых погонах. Очень наглый. Приходил вместе с горбатым монголом...

      — Я была рядом. В соседнем городе за рекой. И жи­ла в высоченном здании-дворце с оваль­ными окнами, — словно бы сквозь же­лание отвечала Даша и показывала рукой на­прав­ле­ние, где находился город.

      — За рекой нет ни города, ни зданий! Одна тайга! И моста через реку и даже четверти мостовой здесь нет! — возмущались студенты. "Спя­тила. Спятила. Офигела!" решили про се­бя одни. "Да она скрывает любовную историю!" подумали дру­гие. А третьи, совсем сдвинутые и обескрышен­ные, обмотали мозги лукавым те­ле­ви­зион­ны­м спа­гетти:

      — Ты, Даша, побывала у инопланетян на ле­­тающей тарелке. Отсчитай на всякий случай десять лунных месяцев. Не повредит!

С мнением о тарелке Даша не согласилась:

      — Здание находится на земле. Среди ог­ром­ного города. Наверное, самого большого города в мире.

     Можно было поразиться тем изменениям, которые произошли в Дашиной комнате. На сте­не над кроватью Даши больше трех лет висела огром­ная фотография в рамке. Верх искусства,  музыка музык, а не бумага с изображением. Те­перь эта фотография сморщилась и по­чер­нела. Фигуры на ней изменились. Там, где раньше находилась тетя Миночка — красовалась цыганка, та цыганка, которую Даша повстречала у вокзала... А вместо тети Варечки, да, вместо тети Варечки, стояла среди деревь­ев са­ма Даша. Другую стену комнаты рань­ше украшала искусная познаватель­ная картинка с изображением оби­тателей моря: над колонией гидроидных полипов реяла их свободнопла­ва­ю­щая половая форма — медуза, а левее медузы располагалась личинка полипов, дочь медузы паренхимула. Теперь поло­вая форма ока­залась перечеркнутой жирным красным крес­том, а личинка вообще оторванной вместе с бумагой. Похоже, приходили какие-то гости.

 

Возникла еще заминка:

 — Даша! А где твой черепаховый перстень с малахитовым трилистником? спросила соседка.

Даша посмотрела, словно во сне, на средний палец левой руки и вздрогнула. Палец этот на глазах стал бледнеть и становиться тоньше. Он вроде бы таял, подобно пальцу Снегурочки.

 

     Через неделю подошла сессия. Экзамены по­неслись один за другим. И вот последний из них — физическая химия. Слушая ответ Даши, преподаватель приобнял ее за плечико. Потеребив плечико, он его сжал, после чего весьма плотно прижался дергающейся ляжкой к Дашиному бедру. Физическая химиясамый страш­ный экзамен из всех пяти. Студенты были погружены в свои дела и, скорее всего, ничего не заметили.

 Весь следующий день, воскресенье, доцент ка­федры физической химии провел в общежитии. "Надо же! Опять ошивается!" подмигива­ли друг другу пятикурсники. Но чем он там занимался — никто толком так и не рассказал. Только утром доцента нашли в женском умывальнике среди кучи гряз­ных тарелок. В верх живота ему кто-то вдавил кухонный  нож. Вмес­те с рукоятью. Лезвие ножа, по утверждению медика, располагалось внутри груд­ной клет­ки. В том же умывальнике увидели мертвецки пьяного вахтера, сдав­шего сме­ну еще сутки назад. В волосах на голове вах­те­ра скромно приютились осколки разбитой та­­релки, отнюдь не летающей. Про­снув­шись, вах­тер ни­че­го не смог вспомнить. Через час после пробуждения, уже находясь в КПЗ, вахтер закричал что мочи, схватился за шишку на голове и испустил дух.

Даши в общежитии уже не было. Ровно в пять часов утра, в поне­дельник, она сидела в вагоне поезда, увозящего ее домой. Прошли кислые двадцать девять часов, проведенные в дороге, с ожи­даниями на перегонах, пересадкой, просро­ченным пересохшим печеньем и чаем с привкусом битума.     

                    

     Даша шла по заснеженному пути. Хрустел тон­кий зеленоватый ледок под ее сапожками. Из труб домов поднимался приятно пахнувший дым. По дороге прыгали галки, суетились у паривших разводов, оставшихся от свежевылитых ополосков. Откуда-то возник ослепляющий сол­нечный зайчик, мелькнул по гла­зам, исчез. У мостика под крутым холмом торчала из льда и снега корич­невато-желтая кольцеобразная буд­ка без крыши. Даше эта будка показа­лась страш­но знакомой, хотя и построили ее в Дашино отсутствие. Окно будки закрывала массивная зе­­лёная решетка в форме трилистни­ка. Правее, прямо на снегу лежал и будто растекался, мер­цал льдяными иглами толстый ярко-крас­ный ко­вёр. Ковер доходил до кре­ня­ще­гося сооружения, похожего на отвалившийся каблук. Это черное сплош­ное сооружение раз в двести больше будки, но смотрелось невзрач­ным и непри­мет­ным какой-то обгорев­ший перевер­нутый ангар. Над ним задумчиво парил блед­ный ангел с факелом в руке. А что за голова у ангела! Голова жука-мо­гиль­щи­ка!! Даша фырк­нула и отверну­лась. Мир стал гораздо шире. Шагая, она стала разглядывать полёты га­лок и дымы из труб. Всё-таки более при­ятное зрелище. Ей при­шло на ум случившееся в общежи­тии... Даша не чув­ст­во­ва­ла за собой вины. Она лучше многих знала обманные грани этого мира. Недаром ей удалось посетить волшебный дворец с оваль­ными окнами. Эти два человека — высокий и низкий — постоянно оказывались одними и теми же. Уйди от одних — попадешь к другим. Всё равно: летчик с монголом, завхоз с заведующим или доцент с вахтером! Это мог­ли быть и дружинник с милиционером, художник с музыкантом, дворник с водопроводчиком, фельдшер с милиционером насильники, на­силь­ники! Она знала, кто это, она зна­ла. Всегда моряк с фотографом, моряк с фотографом, под ли­чиной любых людей. В уни­верситет Даша больше не вернулась. У Доманьки умерла коров­ка Жданка, и теперь Доманькиных доходов не хватало на по­сылку денег. Зато стало меньше хлопот. Ждан­­ка, умирая, чуть не родила двух разновеликих бычков. Даша знала, какие они быч­ки. Поэтому очень хорошо, что она выбросилась из окна! Удар тела о леденелые куски битума не до­шел до сознания. Беспокойная душа вы­ле­те­ла из тела дважды: до и после удара. И это были две разные, сильно испачканные души родственниц, но — не Даши, не Даши! Её же душа, чистая, бело-серебристая, почти вся давно находилась там, куда тай­но рвалась, — в высоком дворце с овальными окнами.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


ПУЗЫРИ  НА  СЕТЧАТКЕ

(мужской текст)

 

 Время действия: начало 90-х годов. Живы воспомина­ния о первой войне в Персидском заливе. Не­раз­решенная неустойчивость в биосфере.

 

Текст. Трамвайное дребезжание. Окна. Текст. Шес­тая планета двой­ной звезды в галактике М 40. Центр планеты — спрессованная до металли­ческого состояния живая органика... Гм-м... Автор наврал. Воз­можны ли планеты у двойных звёзд? Если эта планета не искусственная, с искусственной орбитой? Трамвайное дребезжание. В окне — серое небо. В сером небе ни одной звезды, ни одного солнца. Остановка. Двери с ляз­ганьем открываются. Се­рые лица прохожих. Идущие фигуры без теней. Блед­ные лица детей. Муляжи. Симуляши. На­важ­дения. На бронированной двери казенного заведения привинченная болтами табличка:

САНИТАРНЫЙ  ДЕНЬ

Мощные стальные болты. Крепкие запоры. Это не жалкие двери почты или блинной, за которые всегда по инерции дергают: "Что там? А вдруг?". Планета Земля необычно тверда. Наверняка в этот момент вокруг ее ядра расположена твёрдая, подобная скорлупе ореха, черепушка, а не булькающая магма. Куда исчезает энергия желаний, когда их останавливают? В какие зловред­ные лучи она уходит? Нет намерения возвращаться назад. Тем более — на противоположной сторо­не улицы не видно остановок. Парк. Заборы. Еще жива  система двойной звезды в галактике М 40? Парк дикий. Заболоченный. Можно на расстоянии ощутить чуть ли не порами кожи снующих в нём комаров. Пронизывающий ве­терок. Серые лица про­хожих. Бледные лица детей.

Длинное двухэтажное здание. Надпись на табличке: "Солярий". Дверь открыта настежь. Указа­тель у лестницы: "Солярий на III этаже". Это в двух­этажном здании? Старая лестница. Второй этаж. Запахи прачечной. Лестница идет далее. Чердак? Надпись на стекле: "Солярий". Да будет солярий. Звон монет. Рука с серебристо-бе­лы­ми лакированными ногтями подает защитные оч­ки с привязанной к ним бельевой резинкой. Все мес­та обслуживания пустуют. С правилами ознакомлены? Да! Когда-то смотрел... Двойная звез­да двухэлемент­но­го облучателя. На стене — тень, походящая на острую лисью морду. Непонятно, что отбрасывает эту тень. Вот заплескалось коричнево-фи­о­ле­то­вое мо­ре с зеленоватыми трубками в центре. Удивитель­ные очки с разводами и стеклом не­рав­номерной толщины. Предположим, это не облучатель, а некое солн­це, несколько чужое. К такому солн­цу нужно повернуться спиной, иначе — катаракта... Вот-вот, повернулся спиной. Очки можно снять. Открыл наугад книгу. Уперся в строч­ки. На природе, на жаре обычно ничего читать не удается. Солн­це бьет молотом по голове, пьет электронную плазму нервных кле­ток. А говорят: солнце, солнце! Давно бы по­ра понять: источник всего Земля, а не Солн­це.

 

Итак... В результате небывалых магнитных бурь, вызванных потоками тау-частиц из галактики М 40, на Земле погибли все млекопита­ю­щие, кроме беременных самок. Дым по­жаров отражался в невысыхающих лужах. Радиоактивные облака от кое-где рванувших ядерных боеприпасов и атомных электростан­ций уже завершили свой путь. Автострады, забитые грудами помятого ме­тал­ла, потихоньку брала штурмом растительность.

М-м-м-м! Нетрудно догадаться, самки, в особенности женщины, породят нечто неизвест­ное. Иначе зачем вся эта история! Здесь до него дошло: проговаривает он про себя соб­ствен­ные мысли, но почему-то не своим голо­сом, с чужой интонацией, особо чуже­родной вкрад­чи­востью. В чем дело? Вот текст страниц через сто. Главная планета М 40. Датчи­ки планетарных моз­гов перегрелись. Континент грозит наползти на кон­тинент. Тре­щины тро­нули оп­тические луга. Стоп! Вот оно как! Ультрафи­олетовая лампа отражается в гладкой поверхности стен. Глянцевое метал­лизи­ро­ван­ное покрытие. Ультрафиолетовые лучи отражаются от бле­стящих заворотов обложки, от белых страниц книги. Да здравствует катаракта или что по­ху­же!! Поверхность стены чуть не зеркальная! С тем же успе­хом можно пялиться и прямо на кварцевую лампу! Вон отсюда. Вон! Уже и время. И кому нужен допотопный солярий со стой­лами! Мадам-опе­ратор куда-то исчезла. Вхо­дит веселая ком­па­ния желающих слегка поджарить в уль­тра­­фио­лете кожицу. Горластые студентики обо­­его пола. Они здесь не впервые, готовы занять стой­ла под кварцем без особых церемоний. Вон отсюда. Вон! Отсыревшие бетонные ступени лестницы. Шум улицы. Улица. Тол­­пы уныло спе­шащих душу продать. А многие ку­да-то торопятся уже после свершения сего приятного акта — где тут до горластого веселья ввалившейся в со­лярий компании! Пейзаж всё тот же, но микроожоги кожи делают его чуть-чуть иным. Иное добавляет и приближа­ющийся закат. Горение кожи дает "горение" деревьям, заборам, зданиям.

 

 

       — ПЭ АШ! Галгаш! — вдруг раздается жен­ский крик.

     Вдоль трамвайной линии вслед за ПЭ АШ, вы­искивающим табличку с буквой "Т", дви­га­ет­ся особа приятной упитанности. Особу со­тря­са­ют эмоции, но это сотрясение выглядит у нее уместным, гармоничным, панорамным.

       — Ах, это ты, О АШ! — деланно изумляется ПЭ АШ. — В столь дичайшем месте! — И не дожидаясь ответа:

       — Поздравляю с успехом! — вспоминает ПЭ АШ не­давнюю выставку, корреспондентов вокруг О АШ, движущиеся по стенам зайчики от имитирующих перпетуум-мобиле металлических кренделей, ат­мосферу праздника, десятка два всяких-разных таких-сяких картин, сот­ни три малярных изысков и, как ни удивительно, два не­фигуративных шедев­ра. Карикатуры, осколки стекла, хвосты бомб в куче раскрашенных перь­ев и еще что-то. Это последнее  и было ее, О АШ, работой: висящие напо­добие паутин нитки, мес­тами переходящие в четки, местами в лески с гигантскими блёснами, крючками, пластиковой рыбой, местами — в сети с грузилами, местами — в радиоантенны, в укрепленные на изоляторах про­вода с сидящими на них птицами. На всем этом сперматические нити от жидкого пенопласта, стек­ло­дувные микроорганизмы с ехид­ными улыбочками... Впе­чат­ление? Впечатление. Надо бы выразить одобрение. Интуи­тивно ПЭ АШ развел руки, приподнимая их при этом вверх, и жест дейст­вительно вышел позитивный, без оттенков сомнения. Даже с подтекс­том, но где же, черт, эта трамвайная остановка? Иногда бывает такое: в одну сторону есть, а в другую не полагается.

 

— Я — девочка спокойная, — прошептала О АШ, вцеп­ляясь в руку ПЭ АШ.

 

АШи, не сговариваясь, двинулись вдоль солидных уложенных наклон­но бетонных плит, выстилающих берег узенькой речушки. Вскоре они не­принужденно расположились на них ме­жду автостоянкой и стро­ительной пло­щад­кой с вагончиками. Не успела О АШ рас­курить сигаретку, как откуда-то выбежала полудворняж­­ка-полуовчарка величиной с борова. Впро­­­чем, всего лишь центнера эдак на полтора-два. Мед­ведедав встал в полуметре, издал свирепей­ший рык и принялся оглушительно ла­­ять. Сразу стало ясно, что отогнать этого зверя не удастся ни камнем, ни палкой, лаять и ронять слюну он может бесконечно и убегать никуда не собирается. А место казалось почти ук­ром­ным, с него открывал­ся неплохой вид на про­тивоположный берег с газоном и рощицей. Выбирать­ся для смены посадочной площадки отсюда поверху, натыкаясь на ржавые ограды и колючую проволоку, нелепо, но еще нелепей идти по верхней узкой полосе берега, до которой не доходили плиты. Вся эта полоса утопа­ла в крапиве, густо поросла бодяком, репейником и прочей подобной растительностью. А по наклонным плитам, наполовину уходящим в во­ду, мог разве про­мчаться сумасшедший мотоциклист на приличной ско­рос­ти. Даже балансируя, по ним не пройти более трех шагов. И здесь О АШ указала рукой на один из вагончиков. Дверь вагончика была запер­та на щеколду, в уш­ках щеколды вместо замка висел согнутый сварочный электрод.

Собака проводила АШей до ступенек перед дверью и внезапно отстала, словно вагончик ей не принадлежал. Похоже, именно здесь, у ступенек, зверюга не один раз получала хорошую взбучку. В вагончи­ке было чисто и ухожено. У окна находился откидной столик, а возле него — привинченная к полу табуретка.

Я девочка спокойная, протянула О АШ, усаживаясь на табуретку.

"Наверное, на шестом месяце, — подумал ПЭ АШ, располагаясь на обитом тканью чурбаке, — излуче­ние из галактики М 40 ей уже не страшно".

        — Ложная беременность, — заявила О АШ. — Возникла во время работы над "Сетями". Публика меня тогда потеряла, я жила на гра­нице между Новгородской и Псковской областями. Пустынное место, по-настоящему пустын­ное. Ни­какой власти там уже нет, у людей — свои за­коны, большая часть домов разрушена, многие не­обитаемы. Остановленные и никем не охраняемые предприятия, превращен­ные в свалки. Масса материа­ла для "Сетей"! А я до поездки плакала и думала, нигде уже не най­ти промыш­ленных обрезков.

      ПЭ АШ еще раз вспомнил работу "Сети", представил ее... Да-а-а! Ведь он недооценил сие творение! Просмотрел, прошел мимо. В "Сетях" так и кричало нечто обочинное, оставленное и, вопреки всему, новое, само­за­рож­даю­щее­ся, зарождающееся из самого себя. ПЭ АШ почувство­вал: на него надвигается тень сомнения. Всякое в жизни бывает, а если...

       — Ты думаешь, меня там обработали снотворным и оплодотворили? Так? Раз все видимые и невидимые признаки налицо? Если хочешь знать, я то же самое думала, но ни малейшей беременности у меня нет. Обойти всех профессоров нет возможности, но тот, к которому записалась, ни­чего не нашел, хотя объяснений явлению не дал.     

*        *

Следующим утром ПЭ АШ топал совсем по другой набережной — набе­режной Мойки. Окружающие предметы, прохожие выглядели необычными, что-то во всем чувствовалось не то. ПЭ АШ стал внимательно смотреть на женщину, которая двигалась ему навстречу. Она шла быстро, но не за счет частого переставления ног, а за счет большой ширины шага. При этом ее коленки при ходьбе полностью не разгибались. И вдруг вместо головы на плечах женщины объявилось темное месиво, затем исчезло: по набережной шла женщина без головы. Через три-четыре шага голова вновь появилась. Лицо у женщины было размытое. Вот возник белобрысый парень. Когда парень проходил мимо, ПЭ АШ заме­тил: у него два носа.

 

Из подворотни выехал белый "москвич" с ино­городними номерами и, повернув, газанул, наплевав на знак односторонности, в сто­рону Невского. ПЭ АШ успел еще раз взгля­нуть на но­мер, теперь уже с другой стороны, а имен­но: на сочетание букв "КТ". Элементы каждой из букв "К" и "Т" не пере­секались. На месте, где должны быть пересечения, зияли пустые места.

Бросилась в глаза табличка, приколоченная к стене дома:

 

БЕРИЯ   САНКТ-ПЕТЕРБУРГА

МУЗЕЙ  ПЕЧАЛИ

ПЭ АШ прочитал еще раз:

БЕРИЯ   САНКТ-ПЕТЕРБУРГА

МУЗЕЙ  ПЕЧАЛИ

 

     В трамвае, на той стороне, где размещались одинарные кресла, третье или четвертое кресло покрывал плед. Сверху на оконном стек­­ле значилось:

 

МЕСТО КОНДЕНСАТОРА

 

    Перечитывать ПЭ АШ не стал. Достаточно и того, что откры­валось из окна трамвая, идущего с дозволенной скоростью два километра в час:

"АМЕРИКАНСКИЕ   РЕСТОРАНЫ

БЫСТРОГО  ЗАБЛУЖДЕНИЯ",

 

"РЕМОНТ  ЗООТОВАРОВ",

 

"СОРИТЕЛЬНЫЕ  МАТЕРИАЛЫ",

 

"КАФЕ  ЭКСПРЕСС-ВЫУЖИВА­НИЯ",

 

"ТИТР  ЮНОГО  ЗРИТЕЛЯ"...

 

 

 

      Вечером того же дня ПЭ АШ увидел табличку:

 

КНИЖНАЯ  ДАВКА  ПИСАТЕЛЕЙ,

 

а на стеклах другого магазина:

 

ЧАЙ.  КОФЕ.  ТРУПЫ.

ПОХОРОННЫЕ  ИЗДЕЛИЯ.

 

 

      Книга о галактике М 40 куда-то исчезла. В обновленную га­лактику превратился Млечный Путь и его часть — планета Земля, а также город Петербург. Но несправедливо говорить толь­ко о Петербурге и только о планете Земля, ведь изменения коснулись представлений и снов, а их астрономия-география никем не исследовалась. Где находятся наши сны и грёзы — никто не знает.

     Грёзы? Стоило ПЭ АШ закрыть глаза или просто глянуть в темный угол — и сразу возникала микроскопическая круговерть. Да и без всякого закрывания глаз и смотрения в темноту в центре всего обозримого почти всегда что-то крутилось, казалось раздутым. Смотрит ПЭ АШ на любое плохо освещенное объявление, а центральные строч­ки его раздуты, а в самом центре — штуковина похожая на водоворот или бешено вращающийся штур­­вал...    

     И со снами творилось невнятное. Каж­­­дую ночь ПЭ АШ снились клетки собственной сетчатки. Они то уменьшались, то увеличивались. Временами ПЭ АШ не воспринимал их в качестве клеток. Начинал ощущать иное и видел... улей, пче­ли­ные соты...

     Вокруг ячеек вроде бы копо­шились по­лу­сон­ные пчелы, перестраивали их. И не вроде бы, а будто... Да и не будто, а на самом деле... Что же еще, если не пчелы? А вдруг и не на­се­ко­мые вовсе?!

     Потерявшие шестигранность центральные ячей­­­ки были раздуты, некоторые из них дво­ились и словно бы по­растали чужими измерениями. На месте маток в снящихся ульях находились совсем не похожие на пчел волосатые чу­ди­ща. Чудища с аппети­том пожира­ли полусонных рабочих пчел, если их так называть. Съедались пчелы всех возрастов и рангов: разведчики, добытчики, няньки, солдаты, стро­и­тели.

 

    

     Почти всегда в центре сота рано или позд­но вырастала неправильная шестеренка с эксцентриком. Она вращались всем массивом и дробила окружающие ячейки. ПЭ АШ удалось заглянуть в одну из помещений-шестеренок. И ото­ропел! Там дергалось существо, состоящее из половины брюш­ка и одной пары ног. Существо садилось и вста­вало, садилось и вставало, протяжно изрекая при этом:

     — Тру-ту-ту-та! Слу-у-шай! Рав-в-няйсь! Смир­-р-р-р-на! Направ-ва! Шагом арш! В ком­пьют-тер-р! О хо-хо-хо! В ксер-р-рокс! Смир-р-рна! Сто-ой! Стрел-лять буду! Направ-ва! Ша­гам парш!

     "Вот так Шалтайолтай! Хампти-Дампти! Опять свалился во сне! Со­брала королевская рать!" подумал ПЭ АШ и в очередной раз проснулся.

 

     Уставившись в темноту, он увидел: в цент­ре взгляда быстро крутится шестерен­ка. Медленное ли, быстрое ли моргание это наваждение не убирало. Чрезвычайно необычный феномен! Не в галлюцинации, а наяву... Но заняться им не удалось. Ничего не думая, ПЭ АШ включил свет, глянул на себя в зеркало и остолбенел... Что? Что такое?

      Для верности вооружился очками — их он раньше применял вместо лупы. Но даже и очки показывали: кожа на лице стала остраненно све­жей, нереально свежей, свежей, как у эмбриона.

     Опять? Опять то же самое — и вспомнились почти забытые кошмары: не­уже­ли произошел еще сброс? Похожий на прежний? Вылез еще один Гуш? ПЭ АШ не мог себе такого представить.

     Первый раз... первый раз помолодение с ним про­изошло три года назад — месяца два даже при­ходилось ходить в гриме.

      Да! ПЭ АШ тогда помолодел, но то помолодение он наблюдал во всех фазах и подробностях. Он тогда помолодел, а за окном под черным тополем возникло омерзительное существо Гуш... Гуш — обезображенный двойник ПЭ АШ, трехметровая помесь бомжа с обезьяной...

     Итак, Гуш уже — старая старость, он взял ее, сколько надо, стал самим по себе.  

 

  Значит, молодить кого-то вновь он не сумел бы... Тогда появил­ся второй фантомас!! Где же он?? Ни в комнатах, ни за окном никого не было, но ПЭ АШ уже чувствовал, другой черный человек таки возник, вылез и неприкаянно бро­дит где-то недалеко.   

 Теперь ПЭ АШ видел себя новым ПЭ АШ, чистым восприятием, без всяких пропастей, под­сознаний и неосоз­нанных фокусов. Некая бездна оторвалась и ушла гулять за рощу.

 

    Второй фантомас не обнаруживался, и ПЭ АШ ничего не оставалось, как отыскать старую коробку с гримом.

 

Вечером того дня ПЭ АШ довольно поздно выходил из офиса. Вместе с ним выходила и Пируватдегидрогеназа, или, в просторечии — ПДГГ.

  Над приоткрытой дверцей офисного автобуса ПАЗ вились клубы табачного дыма. Из дверцы высунулась голова водителя Фуксинова и осве­домилась пьяным голосом, не к метро ли направляются господа-товари­щи, добавив: если к метро, то и подвезти можно... Фуксинов  явно навеселе, но ПДГГ и ПЭ АШ согласи­лись.  Фуксинов считался феноменом...

 

    Автобус несколько раз громыхнул на поворо­тах и оказался у метро, однако Фуксинов и не думал тормозить. "Подвезу до следующей стан­ции" — пояснил он. Следующую станцию автобус также благополучно проскочил. ПДГГ хихикала на ухабах и при резких манёврах, ми­мо­ходом наводила красоту, глядя в маленькое зеркальце. Вся эта игра ей нравилась. Понятно, подобные рейсы она совершала не первый раз. Справа нарисовались бревенчатые и дощатые до­ма с тру­бами — уютно вписавшаяся в город де­ре­венька. ПЭ АШ нарочито-недоуменно поводил плечами, но сам всю дорогу думал о новом фантомасе: "Избавит ли игра случая от нежела­тель­ных осложнений с нежданной эманацией?" "Тп­ру-у-у!" закричала ПДГГ. ПАЗ лихо съехал с ко­согора и свернул с грунтовой дороги на выкошенную жухлую лу­жай­ку. Фуксинов передвинул неза­кре­плен­ные задние си­денья, разместил там пассажиров, пританцовывая и жес­ти­ку­ли­руя, собрал деньги. После чего дви­нул­ся в ближайший винный магазин. От подобной романтики ПЭ АШ давным-давно отвык и сейчас, похоже, выпал из одного мира и родился взрос­лым в другом.

 

     Не прошло и часа после начала дегустации подозрительных жид­костей из бутылок с аляповатыми этикетками, как Фуксинов отключился. Его пришлось покинуть. ПДГГ повела ПЭ АШ через мостки и канавы. Он не сопротивлялся, хотя на метро еще можно было успеть.

     ПДГГ выпила больше всех, наклюкалась при­лично, но на но­гах держалась твёрдо. От нее веяло жаром, словно от печки-буржуйки. Восточный край неба купался в сине-черном, бли­же к зениту блудили сумерки, запад оставался по-дневному светел, а между западным краем неба и верхними сумерками струился тот, всем известный, вечерний несказанный свет. На осо­ке, камышах, тростниках лежали эфемерные ко­сые отсветы. ПДГГ дошла до высоты экстаза и, шагая, подталкивала ПЭ АШ в сто­рону большой канавы с грязной водой, придвигала его всё ближе к краю. На самом краю ПЭ АШ, конечно, остановился и по­чув­ст­вовал на себе уже не горячий бок, но — сиськи ПДГГ. Ее лицо приближалось, в огромных глазищах тор­жест­вовала аномалия природы, именуемая жизнью. ПЭ АШ не считался брюзгой, но в све­­те фо­на­рей и заката заметил слева от верхней губы ПДГГ продолговатую ранку. Эта ранка очень не понравилась ПЭ АШ и тем более — окружавшая ее розоватая сыпь. Прежде он не придавал значения этим прелестям. Возможно, дефекты лучше прикрывала пудра... Тут до ПЭ АШ дошло: он сам покрыт гримом, этим гримом он испачкает ПДГГ и, сверх того, разоблачит себя. ПЭ АШ стал выходить из прессинга, пытаясь обойти ПДГГ слева. В это время среди веток на противоположной стороне доро­ги блим­кнула вспышка "Поляроида". Тип, держав­ший фотоаппарат, отступил в глубь кустов. Фотоаппарат никого не напугал мало ли шля­ется по окрестностям любителей художественной фотографии? А сейчас незадачливому фотохудожнику просто не повезло.

     В кювете стали часто попадаться мертвые голуби. "Склевали протравленное зерно или кры­­си­ную отраву", — подумал ПЭ АШ, но его насторожил мертвый кот, вцепившийся в крыло голубя. "Что-то здесь не то!" — прозвучало в голове ПЭ АШ.

     На повороте стоял крытый грузовик-тягач ГАЗ-66. Одну фару гру­зовика закрывала све­то­мас­ки­ровочная насадка. Другая фара, без насадки, смот­релась голой. Удивительно, видеть среди луж и болот машину с военными номерами.

       — А ты меня всё-таки хотел, хотел! — за­я­вила ПДГГ, когда они подходили к крыльцу ее дачки.

      Не задерживаясь, они поднялись на второй этаж в восьмиугольное проходное помещение. ПДГГ совсем забыла о ПЭ АШ, начала, немного сюсюкая, здороваться с птичками в клетках, обрывать желтоватые пленки с розовых цветоч­ков. ПЭ АШ принялся осматривать не­о­быч­ные обои, сделан­ные из кол­ла­жи­ро­ван­ных журналов, но в проходе показался бритоголовый мужчина в черной рубашке.   

     — Знакомьтесь, это ПЭ АШ. Это Глютатион, — произнесла ПДГГ.

       После представления Глютатион и ПДГГ ста­­ли бурно обниматься и целоваться. Вскоре в  другом проходе возник вто­рой мужчина.

     — Знакомься, ПЭ АШ! Это мой муж, Силициум! — заявила ПДГГ, почти не разнимая объятий с Глютатионом.

     На Силициуме был фартук, из­мазанный але­баст­ром, в руках он держал сломанную некрашеную маску какого-то идола.

     — Не о-ля-ля! — произнес Силициум, глядя на маску.

      — ПЭ АШ! Ты бы взглянул, что за язвочка появилась на писке у моего мужа, — попросила ПДГГ.

      Силициум чего-то засмущался и ушел туда, откуда вышел. ПДГГ с Глютатионом по-преж­не­му вели себя подобно школьни­кам или студенты-пер­­­во­кур­сникам. Им попросту не терпелось. ПДГГ будто невзначай нажала клавишу телеящи­­ка, схватила стоящую на столике недопитую рюм­ку, вли­ла в себя ее содержимое и потащила Глю­та­тиона по левому коридору в апарта­менты-бу­ду­ары.

      ПЭ АШ выключил телевизор, взглянул на этикетку коньячной бутыл­ки, стоящей рядом с рюм­кой, и собрался осматривать достопримечатель­ные обои, как услышал какой-то шорох. "Мы­ши!" подумал ПЭ АШ. Крыш­ка сундука, расположенного у правого окна, подпрыг­нула, из сундука высунулся беловолосый малыш лет четырех.

      — Сейчас мама залезет дяде Глю в тлусы! — торжест­венно объявил он.

      Опять раздался шорох. Подпрыгнула кры­шка сундука у левого окна. Из сундука, подобно табакерочному чертенку, явилась беловолосая девочка лет шести с недовольным криком:

      — Дуляк! Дядя Глю не носит тлусов! Он носит юбку, а сегодня надел блюки. Дядя Глю — гелмафлодит амфотелный.

     ПЭ АШ захлопал в ладоши. Браво! Бис! Вот так неожиданный концерт! И здесь дети запрыгали вокруг ПЭ АШ:

       — А мы всё слышали! Мы знаем, кто ты! Ты — ПЭ АШ, какаш!

       ПЭ АШ выгнул кисть руки и собрался слегка отшлепать озорников, но хулиганистые дети ловко извернулись. "Что это?" — спросил ПЭ АШ, указывая на уклеенные коллажами сте­ны.

     "У-у-у-у!" — загудели дети, приплюснули себе носы пальцами и убежали на первый этаж.

      ПЭ АШ подошел к коллажным обоям. Стра­ницы журналов и газет про­свечивали, располагались в несколько слоев и были, похоже, впа­яны в толстый слой прозрачного пластика, который ПЭ АШ издали принял за лак. ПЭ АШ сделал шаг вперед, полшага назад и понял: видимое в пластике меняется в зависимости от расстояния между глазами и стеной. А если немного напрячься, прищуриться, то расстояние мож­но и не ме­нять: то одно, то другое будет просту­пать само собой. В углах стра­ниц оттиснуты незнакомые названия: "Стрелец", "Лета", "Эпи­лог". Попадались и знакомые: "Смена", "Квант", "The New Times". Однако статьи и заметки на стра­­ницах оказались довольно фантастичными.   

      Вместо путча 1991 года говорилось о некоем потче. Четыреста делегатов 2-го объе­ди­ни­тель­­ного съезда непонятных ППФ несколь­ко дней потчевали Горбачева, но не в Форосе, а в Ново-Обгореве... Так и было напечатано: "Ново-Обгореве".

 

     Левее располагалась статья о перебежчике СССР — США — Ирак, господине Э. М. — изо­бретателе молекулярного махолета.

     На других стенах бросались в глаза заголовки:

 

"Нападение иракского ко­рабля на Лос-Анд­же­лес и Сан-Диего".[1]

 

"Молекулярная атака Ирака на Штаты".

 

"Сверхмолекулы вместо ракет!".

 

"Токсиногены вместо боеголо­вок!";

 

        но вдруг:

 

"Хронотроника — тайное оружие янки!!!

Сновидения среди дня!!!

Берегитесь все!!!"

И наконец:

 

"Непонятные пульсации

в галактике М 40".

 

     "Это Мамай прошел по западным райо­нам Новгородской области?".

 

      К ПЭ АШ подошли с разных сторон Силициум и Глютатион. "Так, так! А он здесь видит и читает... — пробормотал Глютатион. — С чем бы это могло быть связано?"

      — Только со скошенным взглядом! — выразил уверен­ность Силициум. — Что с глазами?

ПЭ АШ объяснил.

       — Вещь мне знакомая! — продолжил Силициум. — При­ходилось слышать о писателе Додосе Баксли? Больше, чем надо, фантаст. Од­­них склоняет к потреблению пейотля и мескалина, другим предлага­ет ослепнуть.

     Его книжечка называется: "Как вернуть зор­кость", но лучше было бы: "Способ ослепнуть". О дивный новый лир! Баксли за­ставляет лохов с целью-де лечения смотреть на солнце, а лохи не помнят правило: на солнце нельзя глядеть и во время затмения. Но при такой глупости есть за­щи­­та: смотрит человек на солнце, а у него глаза сами собой зажмурива­ются. А Баксли требует эту природную защиту снять: один глаз прикрыть ладонью, а другим глядеть на яркий свет — тогда зажмуривания не происхо­дит, и открытый глаз способен смотреть аж до обугливания. И пре­дупреждений об опасности опы­та в книге нет; на тех, кто невнимателен, кто читает со скоростью пулемета или играет в глаз­-­солнце через два месяца после прочтения текста, автор не рассчитывает. И даже предупрежде­ния  "ОС­ТО­­РОЖ­НО!" нет. Так, преферанс для баловства и черт с ней, с защитой уничтоженной!

     Посмотрел я на солнце, отошел от теории Силициум, и словно впервые в жизни его увидел, оно стало совсем четким, и непонятно: луна это или солнце, но понял: это сфокусированное солн­це без короны... А больше всего солнце походило на яичный жел­ток. Посмотрел я и вторым глазом, а потом раз восемь то одним, то другим глазом, и подумалось мне, солнце — это и есть глаз.

 

 

     А на следующее утро? Я шел среди ново­стро­­ек и вдруг перевел взгляд на идущую навстречу даму. Вместо головы на плечах у нее красовалось мистическое темное пятно, затем дама стала безголовой, потом опять появилось темное пятно, наконец — голова восстановилась. Лица у других прохожих были размытые. Мимо меня прошел какой-то гопник, бледно-сизый, и оказалось: у него два носа... Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! О дивный новый лир!

 

      — А кто мне пояснит, — вмешался Глютатион, — чем забывчивый или невнимательный человек отличается от недоумка? Откуда берется недоумие? Недоумным может быть каждый, хотя бы раз в неделю! Баксли этого не учитывает, но у него есть и бóльшая ошибка: он судит по своим глазам... А ведь он считался почти слепым и невероятно близоруким. Лучи солн­ца не фокусировались на его сетчатке и не сжи­гали ее. Он мог глядеть на солнце сколько угодно! Солнце для него — не огнь пожирающий, но полезный рассеянный ультрафиолет!

       — Еще успеем всё обсудить, — перебил его Силициум, — пора и честь знать! Идем вниз!

     Внизу, перед накрытым столом, ПДГГ сидела на коленях у военного. Профиль последнего отбрасывал на стену интересную тень. Верх тени скрадывала тень руки ПДГГ, лежащей на голове военного. Поэтому невозможно было понять: кого напоминает тень профиля: кота или зайца? Абрис лучше назвать и впрямь котозая­чьим. На­вер­ное, не зря в восточных го­роскопах кот и заяц — одно и то же. Однако вид спереди у военного обыкновеннейший, луноликий, той степени буддоподобности, какой много на Руси.

     ПДГГ оперлась на подоконник, ловко вы­пих­­­нула из-под себя служиво­го и, схватив ПЭ АШ за запястье, отрекомендовала: "Пра­пор­щик Асидол-коэнзим Дэ, то есть просто АКЭД. Командированный. Это его зелё­ненький "шишарик" стоит за углом".

 

      — А что у тягача с фарами? — не то из вежливости, не то с пустобараха спросил ПЭ АШ.

     — Мелочи, — скромно ответил прапорщик. — На местной базе кто-то проявил солдатскую смекалку. Я же действовал оперативно: теперь у вора двух зубов не хватает. Насадку  забрал, да без болтов, а мой водитель, ефрейтор, не нашел других для монтажа.

      — Товарищ ефрейтор в кузове ночует, — заметила ПДГГ. — Ефрейтор спит, а служба идет.

                      Правильно! принялся из­ви­нять­ся за служебное неравенство прапорщик АКЭД. — Ефрейтор спит и заодно несет охрану, а сон у него чуткий.

      Назюзюкался твой ефрейтор, — едва ше­ве­ля гу­бами, протянул Глютатион.

      — Всё тебе шутки шутить, — отозвался Силициум. Сам-то не служил в армии. Сказал бы нам, почем белый билет купил.

     — А зря не служил, — заметил АКЭД. — Мужчинами становятся только на войне.

     — Настоящим мужчиной я себя почувствовал, когда стал женщиной, — карикатурно-драматическим сопрано пропел Глю­татион. Потом хрустнул огурцом и продолжил басом:

     — Хорошо еще, имя не успел поменять на жен­ское. Ну, а полимерную грудь вырезал. Зачем она мне? Фикция этакая! Не догадался сра­зу трансплантировать настоящую!

     Глютатион расстегнул рубашку и продемон­стрировал шрамы, оставшиеся от грубо вырезанной, без всяких методов косметической плас­тики, груди.

    

     Прапорщик АКЭД взглядом полным безгранич­ного презрения смотрел на Глютатиона, но этот взгляд был, увы, смешон: толстая круглая бабская морда прапора, с еле заметным ювелир­ным ротиком, выглядела издеватель­ством над муж­ским полом рядом с легионерской физиономией Глютатиона. Глютатион словно не замечал этого взгляда:

       Мне объяснили, сердцу и печенке очень не понравилась смена пола. Организм — загадка! Вот и запустил­ся в неожиданном месте конвейер с мужскими гормонами, до того запустился, что мне захотелось вернуть на прежнее место бывшие на сохранении мужские принадлеж­ности. Вернул я их, и они пребойко зарабо­тали, но матку и яичники вырезать не стал. Необычный случай в исто­рии медицины, никому еще не известен... Должен заметить: и правда имел близкие отношения с одной родственницей по материнской линии. Я о ней заботился, когда она умирала. Мое желание из­ме­нить пол, часто очень сильное, стало ей известно, — она и завещала мне свое утробное. А теперь я научился быть йогом: вклю­чаю в себе то женское, то муж­ское, а иногда — и то и другое одно­вре­мен­но. Уверен,  сумею сам себя оп­ло­до­творить. Вот разве молока от меня, как от козла, будет.

      Прапорщик молчал, его лицо становилось всё мрач­нее и пунцовее. А под конец посерело.

 

 

     — Да! Конечно мужская задача — воевать, — про­должил Глютатион, — но и еще владеть отвёрткой, пасса­тижами, га­е­чными ключами. Та­кое владение даже больше похо­дит на мужское дело. Даже в этом есть истребительное. Когда ремонтируют — разби­рают, то есть почти ломают... Когда строят дом — срубают лес...

     

     — Главная мужская потребность уничтожать слиш­ком быстро плодящееся человечест­во, — заметил Силициум. Женщины плодят, мужчины убивают. Всё справедливо! Когда не­удач­ливое человечество будет почти искоренено, горст­ке оставшихся могут понадобиться и герма­фро­­диты. Как запасной вариант. У многих деревьев существуют спящие почки. Эти почки способны проспать сотню лет, но после спиливания дерева спящие почки просыпаются и дают вет­ви.

 

     АКЭД ничего не слушал, он был погружен в свои темные мысли и машинально играл бокалом. Им владело нескрываемое беспокойство. Вдруг бокал в его мощной пьяной руке трес­нул. Прапорщик раскрыл ладонь и стряхнул с нее мелкие осколки. На толстой желтой коже его руки раны не оказалось.

      — Вот кто на самом деле йог! — радостно и громко воскликнула ПДГГ.

 

      — Военному пора спать, — заметил Си­­лициум. — Подъем утром ранний!

      — Да! — отозвался прапорщик и отправился в отведенную ему комнату. У лестницы он оглянулся. Словно надеялся, будто ПДГГ его проводит, или еще на что. По лестнице он шел уже совсем вяло и неохотно.

      Не молекулярные ли махолеты возит этот прапорщик? — поинтересовался ПЭ АШ.

      — Куда ему! — ответил Глютатион. — Махолетами занима­ется мой дружок, Экаарсеникум, он же всемирно известный Эдик Мышьякович. Где он теперь! Может, вообще в простран­стве комплексных чисел. Долетался! Домахался!

     — Вот еще! Вздумали махолетами сокрушать планету! — отозвался Силициум. — Плесень, именуемую жизнью, снимет только эта шту­ка, — он кивнул в сторону двух соединенных дырчатых тазоподобных агрегата, похожих не то на аппарат электрической сирены, не то на две двойные спутниковые антенны, соединенные вогнутостями: одна дырчатая сфера внутри дру­гой.

       Антенна-модулятор. Наделяет самые обыч­ные короткие и средние радиоволны свойствами жесткого излучения. Здесь есть сходство с уско­рителем частиц...