Александр  Акулов

 

 

 

Послание       

 

 

  вундер-

      менам

Чтение для снобов и оригиналов

= проза =

 

Измененное издание

 

Санкт-Петербург

20хх

 

 

 

 

 

 

 

 

 

УДК 882

ББК 84(2Рос-Рус)6

А 44

      Александр  Акулов. Послание вундерменам. Чтение для снобов и оригиналов. Проза. Второе измененное издание. СПб.,20хх. — 340 c.

 

 

© Александр Акулов. Послание вундерменам. Проза. 2003, 2019.

                                          

 

       Акулов Александр Сергеевич. Послание вундерменам.

 

      Первое издание: "Борей Арт", СПб., 2003.

       ISBN 5-7187-0492-9

 

            

            Сверка редакций: 2020. 03. 14

 

 

 

     

 

------------------------------------------------

       Формат    60х64/16. Усл. печ. л. 20,0. Тираж q.s.. 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

             Содержание

 

 

 

Омолок

 

Шапито

 

Баллада о высоком дворце

с овальными окнами

 

Пузыри на сетчатке

 

Напарница

 

Большой рассвет

 

Под новым склонением

                                        Чужая вселенная

 

Лиловый мотив

 

Перелом

 

Крыса   

                                                                  Струнный случай

 

Письмо к Гоголю

 

Суп из топора

 

Рыжая песня

 

Как тогда было

 

До Клио

 

Огонёк

 

Синергетики

 

Мистерия

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

О М О Л О К

  

 

 

 Клева не ожидалось. Дул ветер со стороны ОАО "Би­о­­­трон". Сильно пахло уксусным анги­дри­дом и пе­регорелыми антибиотиками. С проти­во­по­лож­но­го берега доносился мощный тарахтящий звук. Бил по ушам не бук­сир и не катер тарахтела насосная станция. Палило солнце. Рыбаки вытащили удоч­­ки и расселись в тени высокой ветлы. Несмотря на жару, аппетит у всех оказался волчий. Трехдневный запас закусок и напитков мог иссякнуть за не­сколько часов. Это и случилось.

Рыбаков собралось чет­веро. Из них вы­де­лял­ся мужчина неясного воз­рас­та, те­м­но­во­ло­сый, без признаков седины. Экипировка, снаряжение этого рыбака не кидались в глаза, но вызывали за­висть. Его звали Владимиром Андреевичем. Около двадцати лет он прожил в Южной Америке. Участвуя в большой ботанической экспедиции, он отстал от группы, а потом на пол­года застрял в туземном племени, не пы­таясь каким-то образом подать о себе весть. Из-за такой провинности ему пришлось надолго оставить мыс­ли о возвращении.

 

 

Среди рыбаков был молодой жур­на­лист из Пскова, Юра. Он спросил Владимира:

Многое о нравах южноамери­канцев, при­роде, городах Аргентины, Бразилии мы от тебя уже слышали... Край для нас необычный, но не в курсе ли ты о тамошних легендах, невероятных историях?

— Легендами не увлекался, — ответил Владимир. — Они и без того есть в книгах. А разных историй знаю немало. Некоторые неизвестны эрудитам.

— Вот и рассказал бы нам одну из них! По прогнозу из приемника, ветер до завтрашнего дня не переменится. Времени у нас — пропасть!

— Удивительное касается не деб­рей Амазонки, а морского побережья, — проговорил Владимир Андреевич, отрезанных бездорожьем селений. Эти местечки почти вне остальной цивилизации. Например, есть на Атлантическом по­бережье, в устье реки Карасуо, поселок óмолок. Карасуо не­­су­до­ход­на, по ее берегам — болота. До Омолока — только пеший путь. Пилоты вер­то­летов, искушенные капита­ны южноамериканских морских судов никогда не согласятся и на десять миль приблизиться к поселку. А двести лет назад в Омолоке был порт, фрегаты, кара­веллы останавливались там для ре­монта и пополнения провианта. Могу поведать вам о событиях, приключившихся в поселке, но смысл? Ни шан­са, что их кто-то сочтет истинными!

 

 

 

 

— Не набивай себе цену, Владимир! — заметил самый старый рыбак — бывший боцман океанского сухогруза Афанасий. — По­верим — не поверим, зато послушаем. Чем чуднее повествование — тем интереснее. Я трижды проплывал в двух кабельтовых от несуществующих островов с несуществующими городами. Что они? Миражи или другие измерения? Не оп­ре­делить! Пусть даже повеет невообразимым.

Ловлю на слове! объявил Владимир Ан­дреевич. Кто усомнится тот отдает пойманное. Согласны?

     — Согласны! — громко, но в разнобой отозвались скучающие рыбаки.                     

     — Ну, так и быть, — продолжил Владимир Андреевич. — Расскажу вам о чуднóм происшествии именно в Омолоке.

 

     Семнад­цать лет назад Омо­­лок сильно отличался от иных по­сел­ков. Сиеста в нем начиналась на два часа позже, а после нее никто не работал. По слухам, достигающим прочего мира, чрезвычайным почетом пользо­валась в Омолоке девушка, которая быстро плавала под водой и жила с дельфином. По стране носилась опровергаемая властями молва: жители посёлка заводят иноземные корабли на скалы, а затем их грабят и для чего-то похищают лучших матросов.

 

     Каждую ночь с четверга на пятницу в посёл­ке не спали: все поднимались, зажигали свечи, свет двух обычно бездействующих маяков направляли на главную улицу и площадь — расцветал праздник муража.

     Мураж — частый термин в поселке. Муражом называли всякое: и прибаутку, и шутку, и любое веселье, а также горе и печаль. Но главным муражом был празд­ник.

 

     Гость из Эквадора по имени Род остановился в доме Хунама. Незадол­го до сумерек Хунам взял с собой Рода и стал обходить расположенные там и сям кучки усатых мужчин, представляя своего протеже. При этом муж­чины подмигивали Роду, тормошили его, отпускали насмеш­ливые реплики.

По тону их речи Род улавливал: его подзадоривают, под­трунивают над ним и чуть ему завидуют. Уяснить, в чем закавыка, не уда­валось. Хунам имел с мужчинами непонятные беседы, называл неизвестных Роду людей, заканчивал ранее прерван­ные раз­­­го­воры. Мужчины вели себя соответственно. А их подначки выглядели случай­ным причастием к разговорам, кои Рода не касались. Мужчины не пили, не курили, не дробили человечество на своих и чужих, не интересовались мат­чами — догадаться о ве­щах, их сплачивающих, было невозможно.

      В каждой группе двое или трое мужчин обязательно выделялись пузатостью и здорово сма­­хивали на бе­ре­менных женщин.

 

Хунам и Род приблизились к маяку — высокой башне длинного двухэтажного зда­ния. Недалеко под мас­сивным балконом с иллюминацией стояла группа священников. Чертами лица и обликом священники не походили на жителей по­селка. Не походили они и на людей, которых Род знал до при­бытия в Омолок. В душе священников будто скрывалось среди многих тайн особенное чувство, стран­но-давнишнее и чуждое одновременно.

 

 

      Из группы вышел один из них, очевидно, ру­ководитель:

— Ро — од! — подбодрил он.

Роду показалось, что от голоса главного священника небо над го­ризонтом медленно закружилось. В морском канале запрыгали дель­фи­ны. Выстрелили из пушек — и в вышине развер­ну­лись фейерверочные спирали. Из-за здания вереницами потянулись ряженые, окутанные бумажными водо­рослями, кусками сетей, связками из ра­ковин. Началась мистерия.

      Ро­д почти не воспринимал суть творящегося, но он чувство­вал приподнятость атмосферы праздника. И ощутил ее еще боль­ше после того, как ему, подобно остальным, поднесли ас­ну напиток, приготовленный из специальным образом обработанных грибов. Доносилась еле слы­ши­мая му­зыка и сливалась с бес­сло­вес­ным пением невидимых Роду ис­пол­ни­те­лей. Где-то в глубине души Род уже схватывал сокровенный смысл таинства...

     В канале опять запрыгали дель­фины, а над толпой взвились знамена и "хоругви" с сияющим изо­бражением рыбы. Оскал этой рыбы, ее плавники напоминали дельфиньи, но у нее, раз­личались жабры и че­шуя. Му­зы­ка, пение стали громче, хо­руг­ви опустились. Вокруг Рода возникло коль­­­цо, состо­я­щее из священников. Теснее сомк­ну­лась шумная тол­па празд­нующих.

 

 По мановению главного священника с Рода совлекли одежду и надели на него кар­на­валь­ный плащ, а сзади нахлобучили на голову что-то тяжелое, металлическое, какой-то холодящий обруч. Зазвучал гимн, движение возобновилось. На противо­по­лож­ном берегу уз­кого канала в ярком свете маяка выстроились двадцать шесть девушек с длинными, ниже поясницы, рас­пу­щен­ны­ми волосами. Груди девушек были обнажены, слабо выражены, соски почти не выпячивались. Бросалась в глаза их обувь — малень­кие ласты на высоких каблуках. Над колен­­ными чашечками стоявших на том берегу блестели браслеты с обращен­ными наружу шпо­рами-щеточ­ками.

Род глянул на необычные набедренные оде­яния девушекони имитировали листья три­листника. Средний лист выдавался и был очень длинным, закрывал собой пупок.

 

К Роду наклонился священник:

— Перед тобой будущая Царица праздника и двадцать семь играющих девушек. Ты можешь определить, кто Царица?

— Не-ет! — удивленно ответил Род.

 Гимн смолк. В канале запрыгали дель­фи­ны, девушки расставили ноги, направили  шпо­­­­ры­-ще­точки внутрь и прыгнули в воду.

 Вскоре Род увидел ряды дельфинов с де­вуш­ками на спинах. Когда дельфины доплыли до места, где канал расширялся, старый священник принялся вертеть ручку громадного барабана со струнами, вызывая тем са­­­мым пронизы­вающий скребуще-тень­ка­­ю­щий звук. От это­го звука дельфины начали ме­тать­ся по водоему и сбрасывать девушек.    

     Звук прекратился, дельфины успокоились, но в канале остались три дельфина с девушка­ми на спинах.

      Народ закричал. Его крики заглушила водяная флей­та. Священник, крутивший ручку барабана, с большим усилием, чуть не разрывая пальцы, перетягивал барашками его кожу и струны. Когда флейта смолкла, вращение ручки барабана продолжилось, и раздались такие мощные звуки, что три дельфина за­би­лись в агонии, норовя перевернуться вверх брюхом. Барабан перестал зву­чать, — на дельфине ос­талась одна девушка.                                                                                                                                      

Дрожащий дельфин доставил ее прямо к глав­ному священнику.

      — Царица муража, Ола! — представил свя­щен­ник.  

     — Царица муража, Ола! — повторил народ. — Асну! Асну!

     Понесли бокалы с асной, замигал фонарь маяка, взмыли в небо цвет­ки салюта, высоко поднялись знамена и хо­ругви со страш­ной рыбой, похожей на дельфина.

 

      Род приблизился к победительнице и уви­дел у нее на коже ниже подмышек розовые полоски, сходные с отверстиями жабр. Рассмотреть их как следует Роду не удалось.

 Его с силой подтолкнули еще ближе к ней.

       — Сегодняшние жених и невеста! — ни с того ни с сего закричал один из ряженых. Этот крик многократно повторили. Роду почудились в крике и уважение, и насмешка.

      На плечи Олы накинули пелерину из морских трав, на ее шею надели ожерелье из  крупных, наверное, фальшивых жемчужин. По знаку священников смеющи­еся жители потянулись к столам. Праздник пошел по-иному. Появился тот, кто колдовал барабаном, а с ним — раскрашенные индейцы. Индейцы посадили Рода и Олу спиной друг к другу на огромную зубастую деревянную рыбу, похожую на дельфина, и рыба, поднятая четырь­мя индейцами, стала двигаться к зданию под маяком. Царица праздника сидела, конечно, пер­вой. "А не спрыгнуть ли на землю?" — подумал Род, но вовремя заметил на себе острый взгляд верховного священника.

 

 

     Так Род и Ола остались в закрытом зале с бассейном. Свет в за­ле давали коптящие лампы у стен. Неожиданные новобрачные выбрали себе уголок почти у самого края бассейна. В зале стояла тишина, нарушаемая потрески­ва­ни­я­ми ламп. Шумы праздника в него не про­ни­кали.

 

 

      Род опьянел от странного на­пит­ка. Стены зала виделись ему не слишком проч­­ными. Они будто бы падали, вода в бассейне приподнималась. А смотреть дальше чем на десять шагов Род вообще опасался. Он боялся: его завертит и засосет таящаяся где-то в глубине сила. Эту силу он явственно чувствовал. Но и способности трезво мыслить он еще не потерял.

 — Кто твои родители? — задал Оле вопрос Род.

     — Ро — ди — тэ — лы? — переспросила Ола, предполагая, что у Рода неладно с речью. — Ты хотел сказать "во — ди — те — ли"? У меня были разные водители, я всех не запом­нила. Одни — в эвии, другие — в арии, третьи — в увии... Каждый обучал и воспи­тывал по-своему.

     Одурманенный асной Род не желал спра­­ши­вать о местном значении слов, да и много в этот день на него свалилось неведомого.

— А пила ли ты днем асну?

     Ола засмеялась:

     — Ты хотел сказать "масну"?! Масну пьют  маленькие девочки.

     — Я говорю про асну, о которой кричали на празднике.

     — Я не вслушивалась в крики. Не счесть о чем там кри­чат...

     — А какую такую масну пьют девочки? заинтересовался Род.

      Ола опять засмеялась:

     — Масну делают из молока диких коз.

 

 

     Здесь на лицо Владимира Юрьевича легла тень:

     — Да клюет же, клюет!! — ударил по ушам крик прохожего.

     Первым очнулся Юра и бросился к удочкам. Юра дернул удилище... Снасть от поплавка до грузила окутывало увесистое "перекати-по­ле" из водяного папоротника. Из этой путаницы высунулась клешня, а затем морда чрезвычайно круп­ного желтовато-серого рака.

      Омары у нас раньше не водились, хитро щурясь, изрек Афанасий.

     Зато всякие мутанты, вро­де гибрида тушканчика и ондатры, повадились вышныривать, донес­ся при­творно-равнодушный голос про­хо­же­­го.

Рак напрягся и соскользнул в воду у засохшего тростника. Оживление закончилось. Рыбаки вновь повернулись к рас­сказчику.     

 

       — Род сохранил в памяти не всё, что было тогда у него с Олой, — продолжил Владимир Андреевич, — но потом мог ярко представить только необычное, загадочное и жуткое. Он понимал: происшедшее с ним связано не со священ­ным на­пит­ком и не в асне причина, но в самой ночи, в на­чав­шемся после того, как они с Олой сня­ли одежды.

     А у Олы оказался под набедренной повязкой-­трилистником длинный член, заканчива­ю­щий­ся широкой муфтой, сходной с муфтой торцово­го га­ечного ключа. Муфта Олы пульсировала, сжималась и разжималась, а весь член девушки ви­делся не фаллосом, но полупрозрач­ным водя­ным растением, кубком Нептуна или коралловым полипом, растущим там, где надо, и как на­до.

 

     И без того стольким сегодня ошарашенный, Род не оза­да­чил­ся он интуитивно постиг почти всё, когда удостоился того зрели­ща на другой стороне канала! и стал трогать подобные жабрам розовые полоски, расположен­ные у Олы ниже подмышек. Искусную татуировку!

      Пульсирующая муфта принялась там и сям покусывать Рода. Временами Ола бессловесно пе­­ла, и пение ее проясняло Роду те песни, которые он слышал на празд­нике. По­сте­пен­но Род и Ола перепутались ногами и руками, несколько раз муфта куснула Рода за нос и губы. Род внезапно уразумел: так и должно идти, это когда-то было на заре земного существования... Тогда, когда человек еще не превратился в помесь свиньи с обезьяной... В мозгу Рода прозвучала мелодия ут­ра жизни, он разглядел в ней блеск первобыт­ных озер, ветви арековых пальм, усеянное блед­ными устрицами дно водоема. Муфта на члене девушки обхватила его член, и Род узрел зелёные звёзды и те просторы, из ко­торых когда-то прилетел на Землю Дух. За­тем он увидел мир бестелесный, лежащий в основании всего.

 

     Когда движения Рода и Олы утихли, посреди бассейна раздался плеск, появилась голова огромной рыбы, похожей на дельфина. Ола отстранилась от Рода, муфта ее члена плотно сжалась. Послышался мощный всплеск. Покры­тая слизью рыбина на миг показалась над водой. Ола ткнулась Роду в живот, грудь, затем в под­мышку:

      Да, сними, сними с меня волосы! закри­­чала она.

Род сжал в кулаке концы ее волос и неожиданно для себя грубо и резко дернул. Живая прическа Олы повисла у него на руках.

Лысая Ола прыгнула в воду, уцепилась за жабры рыбины и села на нее. Рыбина закидалась по водоему, а затем, привыкнув к Оле, нашла подтопленный уступ, легла на него и вдруг забилась в судорогах. Тут Ола принялась ме­тать икру из своего члена-яй­це­кла­­да. Икра била из Олы фонтаном и прилипала к сли­зи на спине рыбы. Икра выходила и выходила. Как бы вся утроба девушки была набита икрой и вся девушка состояла из икры.

 

Едва икра иссякла, рыбина сброси­ла обес­си­левшую Олу, потом под­хватила пастью, под­кинула, и рыбьи челюсти сжали груд­ную клетку Олы. Вода и слизь с икрой на спи­не ры­бы окрасились в крас­ный цвет. Из глотки Олы успел вырваться лишь предсмерт­ный хрип. В несколько наскоков рыба разде­лала и поглотила Олу. От девушки ничего не осталось, кроме волос на руках у Рода. В эти минуты Род словно погрузился в оцепенение, почти не мог по­ше­велиться...

 

 

К Роду приблизился главный священник:

— Если у тебя перестанут нормально расти усы, изготовишь из влас Царицы новые, — произнес он.

       — Это рыба Мад, — сказал священник, указывая на бассейн. — Через четыре дня икринки с девочками созреют. Кусочки рыбы с лучшими икринками прикрепят к брю­шине самых достойных мужчин Омолока.

      Рыбьи ткани уникальны, продолжил свя­щен­ник, — они приживутся и дадут требующиеся для беременности вещества. И поч­ти каждая родившаяся девочка будет в нужный срок Царицей муража.

     Род посмотрел на лицо священника и понял: изредка из икринок вылупляются и маль­чики... 

 

     Подошли два индейца и взя­­ли Рода за пред­плечья. Священник достал из кармана ножницы, протянул их к стене и подержал в свистящем пламени горелки. Ножницы рас­калились добела. Индейцы приподняли Рода, а священник раздвинул ему ноги и мгновен­но от­резал ядра, после чего наложил на место, где они были, дымящий ледяной пластырь.     

      На ошалевшего от боли Рода надели плащ, но обруч на макушку водрузили наоборот: верхом вниз... О нет! Это не его обруч, а перевернутая корона умершей Олы! Кресло с Родом вынесли к толпе.

        Стакамура! Стакамура! (Славный мураж!) закричали празднующие. — Асну! Ас­ну!

      Сделав усилие и мученически обернувшись, Род глянул на стену здания, прежде украшенную иллюминацией, и увидел зал с бассейном — театральную сцену за прозрачным стеклом.

      Появились служители с асной. Роду подали бокал. Напиток имел немного иной вкус, чем раньше, Род почувствовал себя гораздо бод­рее и сумел подняться с кресла.   

      Ему уже казалось: он прожил в по­селке всю жизнь, и стало ясно: остаток жизни он проведет здесь.

 

      Такую историю я узнал, закончил Вла­димир Андреевич.

        Ultra vires...— начал было Юра.

      Стой, Владимир! не выдержал Афанасий. — Я от кого-то слышал, в Южной Америке тебя звали Родд, то есть, полу­чается, Род — перед нами! Как подобное осмыслить? У тебя — молодая же­на и вылитый ты сыновья-бли­знецы от нее... Веревочка не связывает­ся!

     — Связывается! Потому и близнецы! заметил Владимир Андрее­вич. — Любовных нау­к — много, а медицина доросла не только до клонирования, но и до многого другого.

      Доросла, но не для всех! парировал бывший боцман.

      — А кто мне отдает свой улов?  С кем еще поспорим?

      Ни один рыбак спорить не захотел.

      Внезапно на противоположной стороне озе­ра за­молк­ла тарахтелка — вышла из строя насосная станция, берущая из озера аш два о — рабочее тело для агрега­тов ТЭЦ.

    — О — о — у! — обрадовались рыбаки.   На "Биотрон" не будет поступать пар! Это надолго! Предприятие остано­вится. Запах уйдет, и еще сегодня что-то да поймаем!

 

 

 

 

 

 

 
ШАПИТО

 

 

      В мае 1977 года, выйдя из подземного пе­ре­хо­да у метро, я обнаружила на пустыре ры­жие ку­пола. "Шапито линяет", подумала я и, продрав­шись сквозь толпу, внезапно оказалась рядом с торговцами в рваных до полного бес­стыдства костюмах. Торговцы были зе­ле­но­-синие и дро­жали от холода. Один упрятался в ска­­фандр. Немудрено.

     На рыжем обгоревшем брезенте валялись без­делушки типа раковин-пепельниц. Рядом сто­­яли ни с чем не сравнимые редкостные цветы в ржа­вых банках из-под пиротехники. Шла бойкая торговля бусами, лентами, по­гре­муш­ка­ми для попсовиков и осколками стереоскопических зеркал. Блестящие ленты и ни­ти бус оборванцы вытягивали из канистр и резали на куски крохотными автогенчиками. Такими "зажигалками" не пренебрег бы уважающий себя взломщик.

     Движения продавцов отличались вялостью и замедленностью, бусы необычно сверкали буд­то внутри них горели мощные маленькие лампочки. Среди желающих приобрести диковинки не прекращалась грызня, стремящихся про­лезть без очереди отпихивали. Я не сразу смекнула, что и сама очутилась в хвосте.

 

     Фрагменты стереоскопических зеркал не поль­зо­ва­лись успехом: они были доро­ги и предна­значались для гадалок, но некая солидная дама, отбывающая за мной второй круг, не отводи­­ла от своего осколка глаз.

     — Быстрее, девушка, покупайте! Сейчас ми­ли­ция придет! — услышала я ее озабоченный голос.

      Почему-то, возможно, из-за тайно­го стра­­­ха контрабанды, я отказа­лась от пе­ре­ли­ва­ю­ще­гося оттенками радуги любезно вы­тя­ну­то­го куска бус и пока­зала на притулившийся у канистры удивительный цветок в консервной банке. Зеленый торговец стра­даль­чески ухмыльнулся, бросил мут­ный взгля­д туда, откуда ожи­далась милиция, потом на меня и заломил чер­вонец.

     Я забрала банку. Ко мне пригнулся пожилой граж­данин и, постучав себя кос­тяш­ками пальцев по лбу, прошипел что-то назидательное.

 

 

     Дорогой я без конца останавливалась и любова­лась ра­с­тением: в центре его цветки на­поминали пестрых шмелей, по краям влажно блестели от сока, еще дальше — загибались в голубые с розовым шпоры. Ли­стья... Листья не походили друг на друга, но в каждомизящные прорези, окошки, окружен­ные жилками-спи­раль­­ка­ми. Я не ска­зала главное! Запах! Это невероятный аро­мат волшеб­ной страны! А но­во­строй­ки обычный советский "Ман­­хеттен" почудились седьмым небом, когда я двинулась в их сторону.

 

 

 

      Дома меня чуть не хватил удар: попытав­шись пересадить растение, я не увидела корня. И уже заподозрила обман, как заметила, что, будучи вынутым из банки, оно не упа­ло, но вос­село на подпорки-крес­ла и вдобавок уперлось в подло­котники. Габитус у это­го сибарита был изумрудно-иг­но­ри­ру­ю­щий.

    Не хочешь расти в земле заставлю колбасу есть! — ни с того ни с сего выпалила я.

       — Жирной колбасы не потребляю, – над­мен­но подпустив невнятный, но прозрачный на­мек, ответило рас­тение и, вскочив, бешено помчалось по комнате. Юр­к­нув во внезапно появившуюся в углу щель, оно гнусно пискнуло и исчезло.

     А вблизи подготовленного сосуда воз­ник  совершенно иной цветок...

     Второе растение поражало нормальностью, отсутствием изгибов, абсолютно одинаковыми и регулярными супро­тив­ны­ми листьями. Правда несколько косовато торчал длинный лило­вый корень, зато как живая, смотрелась фу­раж­ка с золотой кокар­дой.

     К этому растению я почти привыкла. Существом оно оказалось довольно-таки сносным и в принципе смирным! Никогда не капризничало. Вре­мя от времени выпускало розовые и желтые лепестки с гер­бами и водяными знаками. Говорило о простом и понятном. Сидело в земле крепко и уверенно.

     Однако к июлю растение сильно разрос­лось, его выпирало из суповых горш­ков и  даже семилитровых кастрюль. Я обнаружила: по но­чам оно втайне бегает на общественную клумбу, усажен­ную бархатцами и настурциями. С каждым разом оно задерживалось там все дольше.

     Я обошлась без претензий, но, пользуясь случаем, заказала бочку с крепкими обручами, а также купила стальной плом­бир и собачий ошей­ник.

     Проклятое растение что-то пронюхало и на­ча­ло вянуть. В августе его выбросила.

 

     За лето рыжие купола у метро исчезли. Их разобрали дачники и растащили кто куда. В конце сентября я опять натолкнулась у подземного перехода на дрожащих от холода зелено-синих тор­говцев. Вокруг них — никакой очереди.  

     Прямо на мостовой ле­жали сработанные из ска­­­фандров акваланги и полоски рыжего картона, уты­канные про­зрачными жучками-паучками. На­вер­ное, пауч­­­ки эти гораздо хуже и мельче, чем те, что про­дают на толкучке у "Юного техника". Без микроскопа их хорошо не разглядишь!

     Больший успех имел сине-зеленый тор­говец, стоявший в стороне. По­дойдя ближе, я уви­дела стереофотографии ожив­лен­ных, на­пол­ненных толпами улиц античных городов. Некий приезжий пе­дагог сумел определить Пальмиру и Ва­вилон. Его настойчивые попытки выяснить названия прочих городов не увен­­чались успехом: окружающие пожимали пле­­чами, а про­давец хмуро молчал.

 

      Мне понравилась фото­графия с выводком саблезубых тигрят, и я купила ее. Надо было заранее догадаться, что сте­ре­о­ так  быстро портится! А, возможно, кадры сделали на кадрах. Через пару дней тиг­рята ис­чезли и на снимке проступили унылые приболотные заросли; через неделю на месте зарослей уже красовались свайные хижины и бритоголовые лю­ди в звериных шку­рах; еще дней через пять — деревянная мельница с крыльями от фундамента до облаков.  

     Вскоре сельский пейзаж безнадежно ис­­пор­ти­ли застройки небезызвестных домов сто трид­цать больной серии. Затем здания пре­вра­ти­лись в руины — предстало будущее пла­не­ты.

 

    Фотография перед вами. Смотрите на тепереш­нее изображение! Песчаный стерео­­холм!! Ни бетона, ни кирпичей.

 

     А эта задумчивая четырехглазая свинья еще сегодня утром не держала в зубах бластер!

 

 

 

БАЛЛАДА

О ВЫСОКОМ ДВОРЦЕ

С ОВАЛЬНЫМИ

ОКНАМИ

(женский текст)

 

      В трёх верстах от станции Р. при рытье кот­лована для масло­бой­ни открыли неизвестное пог­ре­бе­ние. В каменном сарко­фа­ге наш­­ли коротенького ры­­­­царя, об­ле­ченного в стальные доспехи. Рядом с рыцарем лежал могучий и страшный меч. Вряд ли рыцарь су­мел бы его поднять вы­ше пояса. На рукоя­ти меча про­чи­та­ли над­пись:

             X Р У Щ Е В Ъ

 

     С тех пор больше семи лет на путников, идущих в полнолуние по дороге, отделяющей новые кре­сть­­ян­­ские земли от колхозного по­­ля, часто набрасывался огромный белый бык с одним рогом.

 

 

     Жили три сестры: Варька, Анька и До­­мань­ка. Они совсем не по­ходили друг на друга.

     Младшая, Варька, любила развлечения, сла­д­кое и сладенькое. Она или резалась с кем-ни­будь в карты, или рыскала по полкам в поисках конфет, пряников, меда, вишневой наливочки. Из-за постоянного жевания и сосания конфет зубы Варьки почернели и сточились.

     Варька отличалась чрезвычайным любо­пыт­­ст­вом, проказливостью, уме­ла ловко врать, избавляться от тягот и повинностей. Обвес­ти вокруг пальца могла любого. На свадьбах, ма­сленице, других праздниках, сбо­ри­щах выступала главным затейщиком. Смеха ради она на­­пяливала на голову разрезанный сапог, легко изо­бра­жа­ла петуха, фельд­шера и любого начальника. Была у Варьки масса иных, неописуемых достоинств, но приезжие настоящие кавалеры ее сто­ронились и даже побаивались. С прочими мо­лодыми мужиками она до поры до времени водила очень близкую компанию, но в на­и­бо­лее ответственный момент ухитрялась оду­ра­чить и оставить с носом. Разгневались сверх меры мно­гие. Тем не менее Варька — единствен­ная из сестер, которая таки выскочила замуж.

 

     Как-то Варька шла по весенней, еще не пылящей дороге. Пригорки зеленели молодой тра­вой, от изгородей протягивались цветущие вет­ви яб­лонь. Пахло лесом, садом, лугом, голубой высью и молодостью. Из-за ка­литки Мин­ки-плас­­тин­ки доносилась томно-ве­ли­че­ст­венная му­зыка. Музыка есть, а слов нет. С чего бы?.. Нос Варьки почуял поживу. Она тут же торкнулась в калитку. Бух-бух! — А калитка заперта. Дерг-дерг! — Колокольчикни дзень-дзинь. А — а — а! Варька вскинула левую ногу выше лба — недаром ею до лампочки доставала ухватила рукой вымазанный солидолом зубец и мах­нула через ограду. З-з-з! Клочок юбки повис на шляпке гвоздя.

 

Посреди сада у накрытого столика Минка обнималась и целовалась с непонятным обрубком в батистовом пиджаке. Минкины телеса бол­­­тались словно у тряпичной куклы.

— Минка — клоун! Клоун! Гутта-пер­че­вая! Перче-вая! — запрыгала вокруг парочки Варька.

Минка насилу расцепилась с обруб­ком. Рядом с ней стоял сгорбленный, скрюченный мужичок. Шея его неразгибаемо клони­лась вперед, уши располагались под прямым углом, торчал огромный ка­дык, а ли­цо было помято и сморщено, походило на кожицу раздавленного маринованного по­­ми­до­ра.       

        — Знакомься, Варенька, мой жених, Кон­стантинчик...

 

     Прищурилось и мигнуло солнце. Варька осела на сучковатый пе­нек. 3 — з — з! Сорвалась булавка с юбки, юбка поехала дальше. Схва­тившись ногтями за лицо, Варька его поранила чуть не до крови…

     — Вот, Варечка, варенье грушевое, княжениковое, кленовое, ежевичное... А это закомуристое, в котором и ягод не различишь, — твое любимое, рябиновое!

 

      Варька всё маялась.

      — Извини, Костя! У нас здесь дамские вопро­сы! — Минка потащила подругу в сторону дома.

      А что Антон?! Скоро службу на корабле окончит.

      — Ха-га-ха! — выразила мнение Минка. — Антошка-картошка! Мне его замуж выдавать, красавчика незабвенного! Задержа­ли на полгода субчика.

      — Как задержали?

      Заменить (хи-хи!) некем. Классный специалист сопливый... По слухам, маяки и брошен­ные окурки на далеких континентах замечает. Мозгов нет — отрастил глаза не про наши образа.

        — Не могут его задержать!

      — А он в макаронники сунулся. У нас куда его возьмут? В гуночисты? Ну и пусть показывает чайкам свои регалии...

      Варька внимательно следила за тающим в лазури облачком. Минка взяла ее за бо­ка и потормо­шила:

      Бери, бери, ради бога, Антошку-недотепу, раз тебе он нравится. Хоть сейчас к нему поезжай! Утешь! Погуляете по берегу морскому, пока его десятиэтажная шлюпка на приколе стоит.

Недаром Минку в детстве украли цыгане и три года воспи­тывали, пока милиция не отобрала.

 

 

     Константин тем временем разложил на скамейке увесистые объективы. Фото­гра­фировал яблони в цвету. Догадался (жмот!) навести фотоаппарат и на подружек. Внизу клумбы, вверху — пена белых и розовых цветков, а среди пейзажа — Варька с Минкой в позах артисток. Минут через пять из устройства вылезла картинка лучше живописного полотна...

 Никогда в жизни, ни в каких журналах, альбомах, галереях Варь­ка ничего удивительней не видела. Перекликался двойной портрет с одной вещью великого жи­­вописца. Даже Варька о нем слышала, но на­зы­вать его имя жутко. И без сравнений: жест — к жесту, листок — к листку, растения вокруг буд­то в оранжерее выращены, точно музыкой  рождены, таинственной силой повернуты. Блистала, звенела в фотографии необыкновенная одухот­во­ре­нность. Не Минкин этот сад а вол­шебницы из сказки. Не на земле он вырос — на небе. А фигуры? Они не стояли, а парили. Не артистками выглядели Варь­ка с Минкой, но, черт по­дери, — вознесен­ными свя­тыми.

Варька получила три копии. Две она подарила сестрам, а своя — куда-то про­пала.

 

 Немедля выехать с посылками для Антона (они были пред­ло­гом) Варьке не позволили из-за крушения на станции: свалились под откос вагоны с солью и две цистерны со спиртом. Из-за этой горючей жидкости в окрýге начались события совершенно невразумительные. Из-за бро­жения в головах, массового помешательства, ра­дости, кошмара и паники не всякий ныне помнит о них. Полевые работы прекратились. На мес­те круше­ния, на подступах к не­му кипели битвы между бандами кулачных бой­цов. Несколько дней подряд и постреливали, и пускали в оборот длинные ножи. Неблатному людуна станцию не попасть.

Однако под хмельной храп "общественных" стражей Минкины соседи исхитрились и нацедили три сорокавёдерных бочки содержимого цистерн. За это пришедшие с торфоразработок условники спалили смельчакам дом, надворные построй­ки с живностью, а самих вбили в пашню трамбовками. Но не выведали изуверы, где за­ры­ты бочки со спиртом.

Отвезла Варька посылки ее, бой­кую неработающую девку, всегда куда-то посылали, — и по берегу морскому погуляла, и контрабандой двое суток в корабельной каптерке пожила, пока на берегу не устроилась. А затея — ни того ни сего, ни тпру ни бру.

 

Лишь накануне ухода в мо­ре, Антон по­груст­нел, мутно зыркнул и объявил, что в таежные края не вернется. Есть в Липецкой области посёлок N, и завещан там ему, Антону, домишко с четырьмя большими печками и шестью комнатами: нужно занимать, пока сметливые ван­далы не разобрали на дрова и стройматериалы...

Не хочешь ли, Варя, из Юсовки своей уехать? Не везде в России — зимой минус сорок!

     Но выяснилось: долго еще Антону седые вол­ны и крики чаек слушать.

 

     После новой поездки немало месяцев Варьке пришлось, дуя на поси­невшие от холода паль­цы, щелкать костяшками счетов на складе ГСМ в далёком полярном городке.

Зато Варька своего не упустила: удалось ей побывать под венцом, но по­­радоваться почти не довелось.

 Варька почуяла: она — не замена Минки, а — кого-то другого. Дуновением не тем на нее повеяло. Подробности она постигла поз­же.

Вдобавок... Каждый второй раз, потом каждый третий, потом реже, до увольнения в запас, Антон сближался с ней не так, как это делают с женщиной. А затем чуточку временами брезговать стал — дескать, неважный она пацан... Очень интересного лешего он тогда в Минке нашел?! Варька взяла и спро­сила.

— Она — всё вместе! Могила моя!! — заорал Антон и отправился на службу.

"О чем он?" — не восприняла Варька.

 

*   *

      Вот он, долгожданный поселок в Липецкой области. Весной разлив, осенью океан черной грязи. Зато необычно и легко на душе, словно где-то за деревьями, совсем рядом, прячется поте­рянная прародина...  Так думалось-грезилось вна­чале Варьке.

 Но лучше бы она разорвала фа­­ту, растоптала кокошник и прочие финтифлюшки свадебными туфлями. И полгода не пожила спокойно. Чем светлее на улице — тем пасмурнее в просторном доме.

Как-то открыл морячок окно, смотрел в не­го, смотрел, схватил табуретку и страшно шмякнул о стену. Затем вылез в окно, убежал в домашних тапочках и — на десять дней исчез.

Жил, говорят, то на кладбище в склепе, то в подвале трехэтажки, где халтурил сантехником.

Возвратился — глаза бы его не видели! — Черт приперся, а не Антон! Тогда и пахнуло на Варьку нечеловеческим. Закусила она губу, мно­гое нутром поняла…

 

Принялся морячок, не стесняясь, регулярно вспоминать Мин­ку, матросиков молодых и на­пиваться до омерзения.

 

 

 

"Испортили, испортили Антошку", говаривала вслух Минка, читая жалостные Варь­­­ки­ны письма, а сама усмехалась под нос.

"Там ли его испортили?" могла бы возразить Варька. Что делать? Как быть? Дышать в легком липецком воздухе становилось трудно. Астма ли, плесень ли с тыльной грани досок пола действует? И перегар каждый день. Винокурня, а не дом. А доски пола снимать не желает. Ничего, мол, подышишь и плесенью, — я морской изморосью четыре года восемь месяцев дышал — и то жив остался.

Да и засунь его спать по ту сторону пола — не поможет. Бог знает где иногда ночует.

 

 Попробовал однажды замахнуться. Да Варь­ка ему острую вилку в руку вонзила — не выпускают сейчас таких вилок, продают обыч­­ные литые. Вонзила вилку и тут же стол перевернула, сиденьем от старого стула огрела по голове.

 

 

 

В другой раз явился пакостнее пакостного и дружков привел. Дружки еле на ногах стоят. Берите, берите ее, Петька и Мишка, играйте, как в башку взбредет, а я подержу, чтоб не брыкалась.

Показывал разные фокусы морячок. Ху­же смер­ти опротивела Варьке морская душа. Устро­ил­ся пьяница начальником шлюза, а заодно стал вожа­ком приблудных гопников, вооружил их сетями, заставил ловить рыбу, зарабатывать на водку. А в доме учредил браконьерский рыбный склад.

С детства строптивая, Варька к таким поворотам судьбы привыкать не собиралась, но и деваться ей некуда. Работать, хо­дить на смены — ужас — не хотелось. Да и возьмутся рядом смены?

 

И всё же не вытерпела Варька, отправилась к вагончикам строителей, да уже поздно она решилась. Уезжаем. Уезжаем к себе в Подмосковье. Трубы проложили и заниматься  боль­ше нечем.

Посмотрела Варька концерт, который давали строителям при свете костров и прожекторов, и пошагала домой. Шла еле-еле. Сплошной гололёд. К селениям не выйти. Хмурь. Синие тени. Серо-фиолетовые отсверки. На ветках дрожат сосульки, бьются друг о друга, звенят фальшивым хрусталем. Теплый ветер. Почти горячий. Из давно забытого лета. Черно-лиловое небо без звёзд. В поле — клочья тумана. Должно бы быть неуютно, пасмурно на душе, а у Варьки наоборот. "Нам здесь прият­но, тепло и сыро!" словно пронеслись в ее мозгу шипящие дисканты. Но нет! Нет! Обстояло иначе. Похоже, посреди тьмы восста­ло незримое солн­це, пронзило тихой тайной и теплом всё вокруг, каждую клеточку Варькиного тела. Толь­ко старикам не нравится низкое давление пасмурных дней. А душа Варьки парила, будто в невесомости. Где-то далеко сошедший с ума металлический динамик на столбе вещал неизвестно что "Голос Америки", перемешанный с гром­кими, но размыто-неот­чет­ли­вы­ми советски­ми голосами двух дикторов: муж­чины и жен­щи­ны. На речь еще накладывалась музыка, подобная эху. Да и приро­да съехала с ума: по засты­лой ледяной равнине плыл ветер из южных стран. Варь­ка полуосознанно развертывала перед собой кар­ту, ожив­ляла в воображении зной­­ные побережья, раскаленные пески. Земля впиты­ва­ла кое-где наметившимися декабрьскими про­­та­­ли­нами ды­ха­ние персидского ветра. И вдруг над всей этой местностью, над всем этим миром Варька представила-увидела высокий, вы­ше неба дворец-замок с овальными окнами, недоступный никакой тщете, никакой тлетворности. Окна дворца — точь-в-точь иллюминаторы се­крет­но­го аппарата, что некогда возник в филиале номерного завода.

 

 

Тогда был лучший Варькин год — время ожидания счастья в том полярном городке. Мно­гие обращали внимание на ее сияние и даже спрашивали: "Не беременна ли ты, Варя?".

 

Спешила она с бухгалтерскими бумагами по тер­ритории за второй (уже внутренней) проходной по пропуску, выданному на двадцать минут. Вне­запно раздались крики, повалил дым из трансформаторов подстанции, разверзлись бре­­­­зен­товые врата огромного сооружения, и вышла из них не ракета — вырвалось гигантское серебристое яйцо с иллюминаторами и радужным нимбом. Оно не касалось ни земли, ни под­порок, не соединялось ни с чем, незыблемо висело. В полувыдви­нувшей­ся из тех же врат ажурной гондоле бесстрашно стояли четыре техника в белых халатах, держали в руках трубки-сопла, из которых с шумом вы­рывался сжатый воздух или азот, пытались сбить с аппарата радужный нимб, и это у них почти ладилось. Не чуяла в тот момент Варька ничего, кроме восторга и удивления.

 

Но налюбоваться серебряным чудом не ус­пела — к ней подскочил хохол в штатском, гля­нул полуторадюймовыми вытаращенными гла­за­ми и потащил в кабинет на политбеседу.

     Ничего не произошло на ней особенного, но Варь­­кина душевная беременность куда-то исчезла. Ку­да? Ведь не сделали никому аборт тех­ники в белых халатах!

 

     Сейчас она чуть не всеми порами воспринимала светозарный дворец-замок, вырос­ший над ровным поля. Прон­­зительно казалось: он и есть греющее в гололедь и хмурь незримое солнце, став­­шее на пару мгновений явным...

 

 

Вернулась Варька домой, а там Антон-бан­дит замыслил очередное измывательство, в качестве зри­­теля поса­дил в углу нового дружка. Смотри, мол, Серый, как мы отдыхаем. И двух секунд не думала Варька, но таки смекнула. Должно, заранее ей приснилось, что надо свер­шить. Закричала она бешено. Схва­тила длин­ный безмен. Размахнулась — и вмиг хряснула у Антона черепушка. Он рукой не успел заслониться: или сильно опьянел, или нароч­но из форса решил не защищаться. Да и не по­мог­ла бы ему рука: при­цеп­ленный кузнецом к безмену дополнительный грузик сработал на манер кистеня.  

Забулькал морячок, свалился на пол и ручки на груди собрал.

Конец висевшей на окне зелёной занавески неожиданно затрепетал, стал подниматься вверх, поднялся к потолку, нацелился и вылетел в форточку. Не сквозняк направил его ту­да!

Какая занавеска! И себя не помнила Варь­­ка. Может, и воистину, аффект был.

 

 

 Семь лет потом ей пришлось ходить в чужом малиновом халате и петь песни за высокой оградой. За оградой она узнала из писем то, че­му поверить трудно: гор­батенький муж Мин­ки удавился. Удавился нелепым способом, натянув веревку между ручками двух дверей, открывающихся в противоположные стороны. И случилось это 19 декабря — в тот самый день, когда залилась гнусная тельняш­ка киноварью.

Вот она, вспорхнувшая занавеска перед фор­­точкой! Не к тем ли дверям понесло душу мо­ряка-мстителя на охмурение мозгов соперника?

     О Варькиной истории сказано все. Она превратилась в нормального человека, а нормальные люди не живут: книжки читают или со слюнями фильмы смакуют.

 

      А Минка уехала за границу с другим фотокорреспондентом. Несколь­ко успокоилась. Она — магистр магии, живет в цен­тре Брюгге. Псевдоним ее — Минна. С удвоенным "эн"

     Нос у Минны сильно удлинился, иногда приобретает необычайную стек­ло­видную лиловость.

 

 

*   *

     Средняя сестра Анька отличалась замкнутостью и нелюдимостью.  Родилась она с лицом взрослым. Читать и считать научилась в три года. У инспекто­ра облоно попал в кол­добину "москвич", потом, подобно предыдущим машинам на­чаль­ства, сполз в яму у деревянного мости­ка. Берегли ту дающую фору яму больше зеницы ока! Зашел инспектор на огонёк попить чаю, малень­кую Аню на руки взял, показал, пока трактора дожидался, буквы и цифры. Через месяц Аня читала лучше, чем бабки с полным ликбезом. К семи годам цитировала наизусть энциклопедии, что смогли ей най­ти в окружности десяти вёрст. Со временем за такую ученость определило Аньку правление кол­­хоза счетоводом. Но не счетоводом была Ань­­­ка. Она жила недоступной для ос­тальных жизнью, видела хрупкий промежуток между дву­мя снами-жиз­ня­ми на конце потерянной лестницы вос­поми­наний, зрила пространство, наполненное бли­ста­тель­­­ными безвест­ными тенями, полупрозрач­­ны­ми стволами неведомых дерев да белыми бес­смертными птицами, умеющими толь­ко парить, парить без взма­ха крылом, без остановки, без снижения. Появлялось всё это для нее в той недосягаемой простой твари долине, где свет­лячок Утренней звезды кажется удвоенным и оливково-золо­тис­тым, где цвет и звук сливают­ся воедино, а роса ощущается нёбом, где змеи-богосущества на­се­ляют радужный ­­го­род-чертог, а их отпавшая, но живая умствующая че­шуя превращается в сквоз­­ное и объемное чувствование. Становится гением тот, к кому она прилипает. Тогда еще теплится надежда на полноту разматывающегося, рас­­т­во­ря­ю­ще­гося бытия. Но катастрофический нуль близок — и настает земное царство овеществлений и уплощенных до исчезновения мыслей. А если вообразить, будто ты и есть белая бессмертная птица, безо­т­четно мча­щаяся к точке смыкания незри­мых горизонтов — к схож­дению схождений? 

   

     Но в нашем мире торжества пошлости и плебейства слаба оказалась Анька. Когда Аньке исполнилось девятнадцать лет, ее подозва­ла у вок­зала цыганка и сказала:

     Девушка, тебя ведь Аней зовут. Так? Жал­­ко мне тебя, не проживешь долго на этом свете. — Повернулась цыганка и — нет ее, как рас­таяла.

 

    Спустя шесть лет к Аньке подошла та же цыганка и сообщила:

    — Сегодня, Аня, ты будешь в огромном доме с большими окнами. Там много хороших людей встретишь.

      "Оно! Оно! Осуществляется, чую, тайное!" — подумала Анька.

     Недели две она где-то пропадала, а когда прибрела к своим, вы­палила:

    Я жила в высоком сребристом доме с боль­­­шими овальными окнами. Этот дом-дво­рец — в великом городе. В нем — без числа счастливых людей в лилейных одеждах.

      — Где же ты жи-и-ла, в ка-а-ком та-а-ком городе?! — спрашивали у Аньки.

     Она не смогла ответить, имя города не назвала.

       — Город рядом, рядом город, — продолжала твердить.

     Но все отлично знали: рядом го­рода нет, ни ве­ли­кого, ни малого. Ближ­ний — и тот — в ста сорока километрах: сколько вёрст, давно забыли. В нем по преимуществу — одноэтажные здания-раз­ва­лю­хи и — никаких домов-двор­цов.

       — А где твой шарфик голубой шёлковый? — захо­тели выпытать у Аньки.

     Анька широко раскрыла глаза, схватилась за шею и заплакала.

      Дня через три Анька исчезла. Целый месяц о ней никто ни­че­го не слышал. И не услышал бы никогда. Да случилось так, что полевого объездчи­ка Грача опо­или на хуторе Весёлом самогонкой, настоянной для крепости на махорке и курином помёте. Уснул Грач под телегой, а после уже не мог понять, что с ним происходит. Встал словно бы он из-под телеги и потащился дорогой. Не успел подойти к повороту на деревеньку — луна вы­глянула из-за туч, ярко осветила дорогу. И слышит Грач: раздается сзади топот. Топот ближе и ближе. Обернулся Грач: здоро­венный белый бык за ним гонится. Свернул Грач с дороги на троп­ку, а быкза ним. Един­ствен­ный рог огнем горит, из ноздрей свист идет. Помчался Грач по полю, увидел  амбар без кровли,  на миг отдернул его дверь, нырнул внутрь и смот­рит в щелочку, что бык делает.

 

 

     А быка уже и нет. Сгинул куда-то. Пропал в но­чи. На мгновение пришла к Грачу ясность: напро­сился он вчера к хозяевам хутора ночевать! Отпели тогда петухи, скотина угомо­нилась, долго всё было спокойно, а Грач ерзал на набитом хрустящей соломой тюфяке, вспо­м­инал службу в противовоздушной части вбли­зи далекой от бомбежек Пензы, мучительные мечты о фронтовом пайке и выматывающую внут­­рен­но­с­ти кис­лую капусту, кислые лесопосадки, кис­лые туши законсервированных самолетов, откры­тый четырем сто­­ронам света строевой плац, караульное поме­щение с жесткими двухъярусными нарами. 

 

     А у Метелихи, хозяйки хутора, объявились тем временем ночные гости. Голоса их, вначале тихие, становились громче и громче. Под­нял­ся Грач, нащупал дверь, легонько потянул на себя поперечину, за­тем отвел опущенные занавески. Посреди полутемной сто­ловой сто­яла кадка. Вокруг кадки бегали в чем мать родила Метелиха и две женщины с огромными носами. Лица бегающих были густо намазаны са­жей. В кадке что-то шипело, плавала дощечка с ук­реп­лен­ной на ней горящей свечкой. В одном углу комнаты толочилась цыганка, раскачивалась и, при­шептывая нечто невнятное, сверлила глазами под­ни­ма­ющийся над кадкой пар. В другом углу сидел краснорожий мужик с живой, трепещущейся, но безголовой черной курицей в руке.

      — Ой ли, ой! Ой ли, ой! — тонко гнусавили бегающие бабы. Изыдите, змии! Изыдите, окаянные! Виридон! Ах, Виридон! Брось опять им молоду! Брось опять им молоду! Третию! Четвертую!

      И здесь Метелиха узрела Грача:

      Прос-нул-л-ся, раз-мил-лай! Бесприютный сиротинушка! Грудь-сердечишко болит! Еще выпей кружечку, еще выпей золоту!

     Выпил Грач кружку или две — никому не ведомо. Только дал ему хорошего тумака краснорожий му­жик и вытолкал вон. Потом очутился Грач под телегой, потом бежал от быкаВспомнил это Грач — и тут же забыл. Свалился в амбаре, уснул, и приснилось ему, что идет он по железнодорожному полотну с восемью колеями, а сзади мчится на всех парах новый раскрашенный паровоз — крик моды пя­тидесятых, не музейный ржавый и копченый... — грозно латунью блестит, сер­­пастый орден выпячивает, гудит сильнее гро­ма в ущельях, мощно хлопает крыш­кой над трубой, верхние колпаки ку­лаками вытягивает, контррельсами стрелок, словно зубами, щелкает... И на какую бы колею Грач ни становился, па­ровоз на ней же оказывался. Двинулся Грач через ямы и про­моины в луг заболоченный, а злой паровоз-красавец без всяких рельсов следом погнал.

 

 

     Утром мимо амбара, продираясь сквозь ко­но­пляное поле, ругая росу, вымочившую подолы, семенили три старухи с корзинами на закорках. В корзинах лежала ворованная колхозная свёкла, замаскированная лопухами и грибами. Ус­лы­шали, что в амбаре кто-то стонет и ноет, распахнули дверь: перепачканная образина объездчика! Рва­нулись было со страху дать дёру, да одна из старух, девяностолетняя де­вуш­­ка Нас­тя, заметила в дальнем углу на гвозде голубой шарфик, а под ним — мертвую Ань­ку.

     Анькино лицо и руки изгрызли мыши. Ос­тав­шаяся нетронутой Анькина кожа стала темной, как у негритянки. Рядом с Анькой лежала сморщенная выцветшая фотография. На фотографии среди бурьяна стояли две фигуры: Анька и неиз­вестная женщина в пёстрых одеждах. За год до этого у Аньки нашли прирожденный порок сердца. Никто не мог сказать, где он раньше прятался и объяснить, отчего Анька прожила так долго.

 

     Гадать о случившемся особо не приходи­лось. Дознаватель с фельдшером составили про­токол и укатили на мотоцикле: в ко­ляске которого они месяц назад, во вре­мя внезапного умственного затмения, привезли сюда Ань­ку для надруга­тель­с­тва.      

 

     Пыль от мотоцикла не рассеялась, а уже возникла перед трупом Глашка-монашка, по­ку­рила ладаном, помолчала, глядя на дорогу, медленно раздавила мужским ботинком длинную двурогую гусеницу, затем убрала в кар­ман засаленный молитвенник и велела хоронить Аньку в поле рядом с амбаром. Глашка являлась дьячком-попом-ми­тро­­­­­по­литом, рос­сий­ским и все­ленским патриархом. В тридцатом году ее выгнали из церкви за блуд со свя­щен­ником. Поэ­тому Глашка живой и целой оста­лась, родила девочку. Прочий причт рас­­­стре­ляли или раскулачили и сослали. Наказал бог Глашку пре­великим стек­лянисто-лиловым но­­сом, как в дальнейшем — племянницу ее, Минну-Мин­ку. Чис­лился за Глаш­кой грех до­но­си­тель­ства.

     Забудем про это. Мир праху Анькиному. Есть история еще об одной сестре, вернее, ее дочери.

 

 

 

 

*   *

Доманька, самая хозяйственная и домовитая, была намного старше сестер. Из-за нескончаемых хлопот она часто не удосуживалась получить на почте двадцатирублевую пенсию. Ссылаясь на расстояние, поч­тальоны носить деньги не соглашались. Доманька держала коров­ку по име­­­ни Жданка. Жданка давала молоко — гуще сли­вок, но почему-то с горьким прив­кусом: то ли оттого, что в сено по нерадивости косца-соседа попадал чернобыльник, то ли Ждан­ка нарочно выбирала себе горь­­кое или — натура ее коровья оказалась такова. Мо­локо прини­мали за козье, но покупать его никто не хотел. До­манька готовила из молока простоквашу. Кислое и горькое компенсировали друг друга, вместе порождали необычный, почти нереальный букет. Простокваша пользовалась ус­пехом и стала главной статьей Домань­ки­ных доходов. Ле­жа­чие больные требовали исключительно Доманькиной про­­­­стокваши. А умирающие (вот незадача!) обретали в напитке особенный вкус к жиз­ни и, составляя завещания, вспоминали Доманьку.     

Поздняя дочь Доманьки, неизвестно от кого, вызывала в памяти физиономию Варьки или Аньки. От Домань­ки в ней — ни черточки. Считали, что ребенок подкинут: то ли Варька в тюрьме произвела на свет, то ли Анька — тихий омут! — учудила. Мы ничего об этом не слышали, хотя смутно догадываемся.

 

    Дочь всех сестер, Даша, училась в университете. В родном селе ее не видели два года. В  распрекрасный солнечный день, гуляя по Том­ску может быть, по другому сибирскому или ураль­скому городу — конкретных обозна­чений мы не намерены делать), Даша проходила мимо здания вокзала и неожиданно столкнулась с цыганкой. Цыганка немедленно обняла Дашу и произнесла:

      — Девушка! Тебя ведь Дашей зовут!

     Даша вырвалась и пустилась бежать. К себе в общежитие она не пришла ни в этот, ни на следующий день, в аудиториях не появилась.

 

      

     А помчалась Даша не куда-то, а в досто­примечатель­ную гостиницу у рынка. Прошмыгнула ми­­­­­­мо заслуженного, но упорно невежливого швей­­цара Терентия, отрывисто бросив: "К Алевтине!". В ту смену Алевтина и дежурила по коридору.

      — Что с тобой, Дашенька? — обмерла Алевтина. И никто бы не открыл в коридорной мадам бывшую неудачливую абитуриентку — иранские ковры, финские диваны, уют, клиенты из но­ме­ров-люкс и хватает такого, о чем рассуждать не принято.

 

       Увы, Даша не воспользовалась гораздо лучшим пристанищем. В бывшем доме купца Филиппова жила графиня Юсо­в­ская, владевшая когда-то территориями, откуда приехала Даша. Останавливались у графини ее земляки, даже те, кто грабил ее усадьбу, поджигал постройки, вырубал деревья в аллеях. Чуть не дошло в девятнадцатом году до разбирательства: поджигатели едва не зажарили живь­ем отдыхавшего в имении охотника, игрока, матерого большевика из дворян — их си­ятель­ство товарища Белощекина. Приезжали теперь к бары­не юсовчане, а кое-кто вымолил у нее защиту перед законом. Последний раз Даша была у графини на юбилее. Там присутст­во­­вали: прославленная артистка, престарелый член РСДРП, некогда беседовавший с Лениным, бывший секретарь обкома, отслуживший председа­тель исполкома, два полковника, действующие чиновники. Дер­жалась эти верхи общества не так смиренно, как крестьяне, но и не подобно обычным гостям. И артистка, и полковники клали локти на стол, звенели ло­жеч­кой о чашки; шум­но прихлебывали; говорили "ка­тáрсис", вместо "кá­тар­сис", "фé­тиш", вместо "фе­тúш"... Графиня исподволь улы­балась Даше на ее вопросительные взоры.

 

     Сидел в кругу гостей факир, па­ра­пси­хо­лог — ли­цо неопределенной на­ци­о­наль­ности: на четверть гуцул, на четверть лопарь, на четверть бербер — и многыя и многыя и многыя. Его звали Кир. Он сразу понравился Даше. Она вре­ме­на­ми взглядывала на него и чем больше взгля­дывала тем больше вспоминала репродукции кар­тин Вру­­бе­ля. В голове всплывали строчки Лер­мон­това, совсем не связанные с обстановкой: "Я видел горные хребты, причудливые, как мечты", "Кочующие караваны в пространство брошенных све­тил". Ли­цо Кира сохранялось не­про­ни­ца­е­мым. Он походил и не походил на мулата. В его глазах про­бле­ски­ва­ла турнбулева синь. "Точь-в-точь, наверное, являлись миру учú­­тели учителей, доантичные пришельцы с моря", думала Даша. И вдруг ее настроение резко испор­ти­лось. Даша заметила: на Кира без за­зре­ния совести пялится знаменитая артистка. Крылья породистого носа артист­ки слег­ка по­д­­ра­гивали. В гру­ди Даши похолодело. Арти­стка смотрелась на все сорок, но тягаться с ней Даша не могла и мечтать. Пусть артистка менее свежа, менее симпа­тична, не умеет правиль­но держать ноги и руки, ставит не те ударения. Даша почувствовала себя не барышней-кресть­­ян­кой, не ба­рыш­ней-сту­дент­кой, но — тем, кем и была: кресть­янкой-ба­рыш­ней, крестьян­кой-сту­дент­­кой. Или пропала выучка, ко­торую она семь лет с перерывами,  с трехлетнего воз­рас­та, получала у гра­фини? Даша обратила внимание на финтифанты одной из полковничьих жен: полковничиха полуотверзла рот и, проделывая при­хва­ченным со стены антикварным веером умо­ритель­ные отвлекающие манёвры, без конца то косила, то стреляла глазами в сторону гуцула-бер­бе­ра. Вся ее душа словно ус­трем­лялась туда. Ви­дя это, Даша чуть не усмех­нулась, ей стало гораздо легче. На Дашу нашло еще озарение: хорошенькое выражение лица у жены другого полковника, черноволосой плот­но­ва­той осо­бы! И эта! Но нет, нет! Глаза полковничихи были на­литы смесью гнева, легкого презрения, возможного прощения. Вот оно что! В проти­во­по­лож­ном углу смазливый лей­тенант Под­березкин слишком погрузился в раз­весёлую беседу с внучкой графини Стеллой. Да­ше тоже повеселела. "Кочу­ю­щие ка­раваны в про­­стран­ст­во бро­шен­ных светил", про­пелось внут­ри нее.

 

 

 

     Кир чаще молчал, но оживился, когда речи при­няли неожиданный оборот. Кто-то из гос­тей поведал обществу эпизод: недалеко от пограничного пункта некая женщина не то пре­вратилась в дым, не то растаяла. Остались от нее одежда и правая стопа. До эксцесса таможенному чину бросился в глаза огромный глазурно-ли­ловый нос женщиныСреди гостей раздались реплики: "Где контроль, там и мошенничество. Требовалось пронести запрещенное служакам и показали для отвлечения внимания фокус"; "Причем здесь фокус? Публикация была 31 мар­та — накану­не первого апреля. Явно пах­нет газетным розыгрышем".

 

 

 

В разговор вмешался один из полковников — военный юрист:

Изредка человеческая плоть обнаруживает свойства льда и напалма сразу. Первые случаи связанного с этим исчезно­вения людей появились с завозом в Европу табака. Хорошо, сей­час перестали поджигать и ронять на се­бя трут. Живая кожа иногда выделяет пары горючей субстанции, но воспламеняются они с трудом. В семнадцатом веке исчезла леди Одиллия Тронквилл, стоявшая близко к камину. В начале восемнадцато­го века после пролета шаровой мол­нии истлел кавалер Ме­сере де Ко. И не только с людьми про­исходит подоб­ное одержание: в 1911 году в Шлез­виг-Голь­штей­не это сотворилось с моп­сом-аль­би­но­сом, одетым в натуловищник. Мопс на­да­вил зубами на капсюль пус­того патрона. Уцелели когти, сломанный клык и ткань — тело и скелет ис­таяли.

Полковник осмотрелся, остановился взгля­­дом на салфетке и произнес:

— Аномальный эффект в том, что закрытый толстой тканью жир горит без кислорода при температуре горячей плаз­мы, испаряет кос­ти и прочее. Но ткань почему-то не затрагивается!

Полковника перебили несогласные с ним спор­щики: истаивает-де не тело, а его фантомы; сам организм лучше искать где-то в другом месте, а он может быть уже и нежи­вым...

 

 Инициативу взял Кир:

  Ученым удалось воспламенить завернутую в одеяла свинью. От свиньи почти ничего не сохранилось. 

      Затем слушали только Кира. Кир при­нялся рассказывать закарпат­ские истории о ве­щах таинственных, но касались они не тела, а души. Посеяв интерес, он перешел к теории: "Есть арифметика, алгеб­ра и квантовая механи­ка души". И получалось по его душенауке: "2 + 1 равно 1, а 1 + 2 есть 2; в человеке живет масса душ; и существует в нем еще нечто: не од­но, не многое, внебогое". Затем приступил Кир к сеансу, а в качестве медиума пригласил Дашу.

 

Знает Даша, сидели все возле нее полукру­гом и твердила она в медиумическом сне, разное твердила. Завершился сеанс. Но все сидели полукругом и утешали Дашу, утешали. В чем утеша­ли — и не поняла Даша. И успокаивающих слов не запомнила. Было у нее очень легкое настроение. Почудилось ей, будто она только минуту назад бродила по небу, а потому и не заинте­ре­со­ва­лась странной попыткой обо­дрения.

 

 

     Месяца три протекло, как графиня уехала: то ли к детям в Москву, то ли к их бывшей гувернантке в Швейцарию. А захотелось Даше спросить, что приключилось в конце того вечера, что говорила она в медиумическом сне и чем разжалобила собравшихся. Теперь Даша загостилась на работе у Алевтины. Она четвертый день жила в отеле то в одном, то в другом номере, листала подшивки журналов. Часы летели мол­ниеносно. В последний день она решила за­пе­реть­ся и никуда не высовывать носа. Раньше Алевтина предлагала Даше необычные способы по­сто­ян­но­го поселения в гостинице, но и просто так удержаться в ней больше двух дней Даше никогда не удавалось. Выталкивало ее оттуда неизвестной силой. Да и не любила она развеселых коман­ди­ро­ван­ных, торговцев-ру­ко­во­­ди­­те­лей и их ловких экс­пе­диторов, а осо­­бен­но опасалась гостинич­ной ад­ми­ни­стра­ции. Не всякий раз изыскивала фразы, которые бы оп­равдывали ее присутствие. И требовалось не подвести Алевтину. А при­кидывать­ся подстилкой для Кавказа ей было неприятно. Пока всё сходило с рук. Ей посчастливилось близко не столкнуться с за­ве­ду­ю­щим филиалом и громилой-зав­хозом.

 

      В тот неприветливый день, по­­­кидая гостиницу, Алевтина прихватила лиш­ние ключи от Дашиного номера; кивнув, пробежа­ла мимо опо­здавшей сменщицы: под­писи в журналах есть, всё в порядке. Однако сев в автобус, Алевтина чуть не хлопнула себя по лбу: не предупредила недавно принятую дежурную о Да­ше. "А, ладно, сойдет!" прикинула Алев­тина. Сплошь заморочки. Целый клубок. Еще нужно успеть в консультацию. И из-за чего! "Вот дура!" проклинала она себя. Надеялась, обой­­дет­ся визи­том к дружку эскулапу (она произноси­ла про себя "ескулапу"), без анализов и диспансера. В крайнем случае, на­мек­ну на свои дополни­тель­ные обязанности. И у них комнатка, похожая на спецотдел, есть. Пусть ке ге бе сам идет в кэ вэ дэ!

     Не прошло и сорока минут после ухода Алев­ти­ны, как в номер Даши вздумал ломиться задер­жав­шийся на работе заведующий. Не найдя ключей, зло распекая служащих, он потребо­вал завхоза. Мож­но заподозрить, босс за­был в номере золото или уснувший во хмелю предмет сластолюбивых намерений. Зав­хоз не­за­мед­ли­тель­но явился и начал взла­­мы­вать дверь, но почему-то неумело. Во время этой процедуры заведующий и завхоз басовито переговаривались друг с другом, иногда бросались солеными словечками, будто адресованными ей, Даше. "Опять сидели за одним столом и опились коньяку!" догадалась она и стала быстро оде­ваться для выхода на улицу. В ушах звенело. Одеваясь, Даша чувствовала: дребезжащая дверь и есть она сама, не дверь взла­­мывают, а ее, Дашу. И разницы нет. Именно она, Даша,проем, пространство для чужих грязных душ. Ах, медиум! Медиум! А засасывающая пустота в подрагивающем на стене зеркале! Что там прячется?  Белесое. У зер­кала — брак. Оно немного вытягивало или сжимало отражения, а сейчас серебристая поверхность то ширила, то плющила пустоту. Она умножала пустоту, и "Пусти ту!" звучало в зерка­ле, и зеркало билось о стену, и пустота билась о пустоту. Не выдержав очередного резкого натиска на дверь, трясясь от пред­чув­ствий и страха, Даша распахнула примороженное окно. По лицу и ногам ударило волной холода. Вдох­нув морозное "Пусти ту!", долю секунды поболтавшись с заж­му­рен­ны­ми гла­зами на полуубранных вверх тентах-жа­лю­зич­ках, Даша прыг­нула вниз. Из окна чет­вертого этажа. Попала ли она на скат пристрой­ки, спаслась ли иным об­­ра­зом, пе­ре­пу­тала ли перед прыжком этаж из-за частых переселений — не нам судить. Дней через семь Дашу снова видели в университете — в модных узорчатых сапожках, но с некоей радости без каблуков.

 

      — Где ты пропадала так долго? — спрашивали ее. — Тебя искал какой-то корявый в голубых погонах. Донельзя наглый. Приходил сюда  с горбатым монголом...

      — Я была рядом. В соседнем городе за рекой. И жи­ла в высоченном здании-дворце с овальными окнами, — сквозь же­лание отвечала Даша и показывала рукой на­прав­ле­ние.

      — За рекой — ни города, ни зданий! Сплошная тайга! А мост? И шпенька от него здесь нет! — возмущались студенты. "Спя­тила. Спятила. Офигела!" решили про се­бя одни. "Да она скрывает любовную историю!" подумали дру­гие. А третьи, совсем сдвинутые и обез­башенные, обмотали мозги лукавым те­леви­зи­он­ны­м спа­гетти:

      — Ты, Даша, побывала у инопланетян на ле­­тающей тарелке. Отсчитай на всякий случай десять лунных месяцев. Не повредит!

С мнением о тарелке Даша не согласилась:

      — Здание — на земле. В ог­ром­ном городе. То, наверное, крупнейший город на планете.

                                                                           

 

     Можно было поразиться тем переменам, что произошли в Дашиной комнате. Над кроватью Даши больше трех лет висела фотография в рамке. Верх искусства, музыка музык, а не двойной портрет с пейзажем. Те­перь эта фотография сморщилась и по­чер­нела. Фигуры на ней переиначились. Там, где должна на­ходиться тетя Миночка — красовалась цыганка, встреченная Дашей у вокзала... А вместо тети Варечки, да, вместо тети Варечки, стояла среди деревь­ев са­ма Даша. Боковину шкафа рань­ше украшала искусная познаватель­ная картинка с изображением оби­та­телей моря: над колонией гидроидных полипов реяла их свободнопла­ва­ю­щая половая фор­ма — медуза, а левее медузы располагалась личинка полипов, дочь медузы паренхимула. Поло­вая форма ока­залась перечеркнутой жирным красным крес­том, а кусок плаката с личинкой вообще оторвали. Похоже, наведывались какие-то гости.

 

Возникла еще заминка:

 — Даша! А где твой черепаховый перстень с малахитовым трилистником? спросила соседка.

Даша посмотрела, словно во сне, на безымянный палец левой руки и вздрогнула. Палец на глазах стал бледнеть и становиться тоньше. Он вроде бы таял, подобно пальцу Снегурочки.

 

 

     Подступила сессия. Экзамены по­неслись один за другим. И вот финальный — физическая химия. Слушая ответ Даши, преподаватель приобнял ее за плечико. Потеребив плечико, он его сжал, после чего весьма плотно прижался дергающейся ляжкой к Дашиному бедру. Физическая химиясамый страш­ный экзамен из всех. Студенты были погружены в свои дела и, скорее, ничего не заметили.

 Весь следующий день, воскресенье, доцент ка­федры физической химии провел в общежитии. "Надо же! Ошивается!" подмигива­ли пятикурсники. Но чем он там занимался — никто толком не рассказал. Только утром доцента нашли в женской умывальной на куче гряз­ных тарелок. В живот ему вдавили кухонный нож. С рукоятью! Лезвие ножа, по утверждению медика, располагалось внутри груд­­ной клет­ки. В той же умывалке увидели мертвецки пьяного вахтера, с предыдущей сме­ны. В шевелюре вах­те­ра скромно приютились осколки разбитой та­­релки, отнюдь не летающей. Про­снув­шись в КПЗ, вах­тер ни­че­го не смог вспомнить. А попытавшись приподняться, закричал что мочи, схватился за шишку на лбу и испустил дух.

                                        

 

Даши в общежитии уже не было. Утром, в поне­дельник, она сидела в вагоне поезда, увозящего ее домой. Кое-как протянулись кислые двадцать девять часов, проведенные в дороге. С ожи­даниями на перегонах, пересадкой, просро­ченным пересохшим печеньем и чаем с привкусом битума.     

                    

     Даша шагала по заснеженному пути. Хрустел тон­кий зеленоватый ледок под ее сапожками. Из труб домов вился приятно пахнувший дым. По дороге прыгали галки, суетились у паривших разводов, оставшихся от свежевылитых ополосков. Откуда-то возник ослепляющий сол­нечный зайчик, мелькнул по гла­зам, исчез. У мостика под крутым холмом торчала из снега и льда корич­невато-желтая кольцеобразная буд­ка без крыши. Она показа­лась страш­но зна­комой, хотя и построили ее в Дашино отсутствие. Окно будки заграждала массивная зе­­лё­ная решетка в форме трилистни­ка. Правее, прямо на снегу лежал-растекался, мер­цал льдяными иглами тол­стый ярко-крас­ный ко­вёр. Ковер доходил до кре­ня­ще­гося сооружения, похожего на отвалившийся каблук. Черное сплош­ное сооружение раз в двести выше будки, но смотрелось ординарным и невзрач­ным какой-то обгорев­ший перевер­нутый ангар. Над ним задумчиво парил блед­ный ангел с факелом в руке. А что за голова у ангела! Голова жука-мо­гиль­щи­ка!! Даша фырк­нула и отверну­лась. Мир расширился. Она разглядывала по­­лёты га­лок и дымы из труб. Всё-таки более при­ятное зрелище. Ей при­шло на ум случившееся в общежи­тии... Даша не чув­ст­во­ва­ла за собой ви­ны. Она лучше многих осязала обманные грани этой жизни. Недаром ей удалось посетить волшебный дворец с оваль­ными окнами. Два человека — высокий и низкий — постоянно оказывались теми же. Уйди от одних — попадешь к другим. Всё равно: лет­чик с монголом, завхоз с заведующим или доцент с вахтером! Это мог­ли быть и дружинник с милиционером, художник с музыкантом, электрик с водопроводчиком, фельдшер с дознавателем насильники, на­силь­ники! Она знала, кто они, она зна­ла. Всегда моряк с фотографом, моряк с фотографом, под ли­чиной любых людей. В уни­верситет Даша не возвратилась. У Доманьки умерла коров­ка Жданка, и теперь Доманькиной пенсии не хватало на по­сылку денег. Зато стало меньше хлопот. Ждан­­ка, погибая, чуть не произвела на свет двух бычков. Даша чуяла, какие они быч­ки. Поэтому очень хорошо, что она выбросилась из окна!

 

    Удар тела о леденелые куски битума не коснулся восприятия. Беспокойная ду­ша вы­ле­те­ла из тела дважды: до и после удара. И это были две разные, сильно испачканные ду­ши родственниц, но — не Даши, не Даши! Её же душа, чистая, бело-серебристая, почти вся давно находилась там, куда тай­но рвалась, — в высоком дворце с овальными окнами.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ПУЗЫРИ  НА  СЕТЧАТКЕ

(мужской текст)

 

Время действия: начало 90-х годов. Живы воспомина­ния о первой войне в Персидском заливе. Не­раз­решенная неустойчивость в биосфере.

 

Текст. Трамвайное дребезжание. Окна. Текст. Шес­тая планета двой­ной звезды в галактике М 40. Центр планеты — спрессованная до сингулярного состояния живая органика... Гм-м... Автор наврал. Воз­можны ли планеты у двойных звёзд? Если эта планета не искусственная, с искусственной орбитой? Трамвайное дребезжание. В окне — серое небо. В сером небе ни одной звезды, ни одного солнца. Остановка. Створки с ляз­ганьем открываются. Се­рые лица прохожих. Идущие фигуры без теней. Блед­ные лица детей. Муляжи. Симуляши. На­важ­дения. На бронированной двери казенного заведения привинченная болтами табличка:

 

САНИТАРНЫЙ  ДЕНЬ

 

Мощные стальные болты. Крепкие запоры. Не жалкие двери почты или блинной, за которые всегда по инерции дергают: "Что там? А вдруг?". Планета Земля необычно тверда. Наверняка в этот момент вокруг ее ядра расположена твёрдая, подобная скорлупе ореха, черепушка, а не булькающая магма. Куда исчезает энергия желаний, после их торможения? В какие зловред­ные лучи она уходит? Нет намерения возвращаться назад. Тем более — на противоположной сторо­не улицы не видно остановок. Парк. Заборы. Еще жива система двойной звезды в галактике М 40? Парк дикий. Заболоченный. Мож­но на расстоянии ощутить чуть ли не порами кожи снующих в нём комаров. Пронизывающий ве­терок. Серые лица про­хожих. Бледные лица детей.

 

Длинное двухэтажное здание. Надпись на табличке: "Солярий".  Распахнуто настежь. Указа­тель у лестницы: "Солярий на III этаже". В двух­этажном здании? Старая лестница. Второй этаж. Дух прачечной. Ступени идут далее. Чердак? Надпись: "Солярий". Да будет солярий. Звон монет. Рука с серебристо-бе­лы­ми лакированными ногтями подает защитные оч­ки с привязанной к ним бельевой резинкой. Мес­та обслуживания пус­туют. С правилами ознакомлены? Да! Когда-то смотрел... Двойная звез­да двухэлемент­но­го облучателя. На стене — тень, походящая на острую лисью морду. Не­понятно, что отбрасывает эту тень. Заплескалось коричнево-фи­о­ле­то­вое мо­ре с зеленоватыми трубками в центре. Вычурные грубые очки: неровные стекла с разводами... Представим, рядом не облучатель, а некое солн­це, несколько новое. К солн­цу нужно повернуться спиной, иначе — катаракта. Обер­нулся спиной. Очки можно снять. Открыл наугад книгу. Уперся в строч­ки. На природе, на жаре обычно читать не удается. Светило бьет молотом по голове, пьет электронную плазму нервных кле­ток. А говорят: солнце, солнце! По­ра принять к сведению: источник всего Земля, а не Солнце.

 

Итак... В результате небывалых магнитных бурь, вызванных потоками тау-частиц из галактики М 40, погибли все млекопита­ю­щие, кроме беременных самок. Дым по­жаров отражался в невысыхающих лужах. Радиоактивные облака от кое-где рванувших ядерных боеприпасов и атомных электростан­ций рассеялись. Автострады, забитые грудами помятого ме­тал­ла, по­ти­хоньку брала штурмом раститель­ность.

 

М-м-м-м! Нетрудно догадаться, самки, по преимуществу женщины, наплодят нечто неизвест­ное. А то зачем эта история! Здесь до него дошло: проговаривает он про себя приватные мыс­ли, но отчего-то не своим голо­сом, с чужой интонацией, с неестественной вкрад­чи­востью. В чем де­ло? Текст страниц через сто. Главная пла­нета М 40. Датчи­ки планетарных моз­гов перегрелись. Континент грозит наползти на кон­тинент. Тре­щины тро­нули оп­тические луга. Стоп! Вот оно как! Ультрафи­о­ле­товая лампа от­ражается в гладкой поверхности стен. Глянцевое покрытие. Ультрафиолет отражается от бле­стящих заворотов обложки, от страниц книги. Да здравствует катаракта или что по­ху­же!! Стена почти зеркальная! С тем же успе­хом мож­но пялиться и прямо на кварцевую лампу! Вон отсюда. Вон! Уже и время. И кому нужен допотопный солярий со стой­лами! Мадам-опе­ратор исчезла. Вхо­дит веселая ком­па­ния желающих поджарить в уль­т­ра­­фио­лете ко­жи­цу. Горластые студентики обо­­­­его пола. Они  не впервые, готовы занять стой­­ла под кварцем без церемоний. Вон отсюда. Вон! Отсыревшие бетонные ступени лестницы. Шум улицы. Улица. Тол­­пы уныло спе­шащих ду­шу продать. А многие ку­да-то торопятся по­сле свершения сего приятного акта — где тут до горластого веселья ввалившейся в со­лярий компании! Пейзаж всё тот же, но микроожоги кожи преображают его в слегка иной. Иное добавляет и приближа­ющийся закат. Горение кожи дает "горение" деревьям, заборам, зданиям.

 

 

       — ПЭ АШ! Галгаш! — вдруг раздается жен­ский крик.

     Вдоль трамвайной линии вдогон ПЭ АШ, вы­искивающим табличку с буквой "Т", дви­га­ет­ся особа приятной упитанности. Ее со­тря­са­ют эмоции, но сотрясение выглядит у нее гармоничным, панорамным.

       — Ах, это ты, О АШ! — наигранно изумляется ПЭ АШ. — В столь дичайших пампасах! — И не дожидаясь ответа:

       — Поздравляю с успехом! — вспоминает ПЭ АШ не­давнюю выставку, корреспондентов вокруг О АШ, мелькающие яркие зайчики от имитирующих перпетуум-мобиле алюминиевых кренделей, ат­мосферу праздника, десятка два всяких-разных таких-сяких картин, сот­ни три малярных изысков и, как ни удивительно, два не­фигуративных шедев­ра. Карикатуры,  бутылочные ос­кол­ки, хвосты бомб в куче раскрашенных перь­ев и еще что-то. Последнее и было ее, О АШ, работой: висящие напо­добие паутин нитки, мес­тами переходящие в четки, местами в лески с гигантскими блёснами, крючками, пластиковой рыбой, местами — в сети с грузилами, в радиоантенны... … в укрепленные на изоляторах про­вода с сидящими на них птицами. На всем сперматические нити от жидкого пенопласта, стек­ло­дувные микроорганизмы с ехид­ными улы­бочками... Впе­чат­ление? Впечатление. Надо бы выразить одобрение. Интуи­тивно ПЭ АШ развел руки, приподнимая их при этом вверх, и жест дейст­вительно вышел позитивный, без оттенков сомнения. С подтекс­том. Но где же, черт, трамвайная остановка? Иног­да бывает: в одну сторону есть, а в другую не полагается.

 

— Я — девочка спокойная, — прошептала О АШ, вцеп­ляясь в руку ПЭ АШ.

 

АШи, не сговариваясь, пошли вдоль солидных наклон­но настеленных бетонных плит, выстилающих берег узенькой речушки. Вскоре они не­принужденно притулились у них ме­жду автостоянкой и стро­ительной пло­щад­кой с вагончиками. Не успела О АШ рас­курить сигаретку, как откуда-то выбежала полудворняж­­ка-по­луовчарка величиной с борова. Впро­­­чем, лишь цент­нера на полтора-два. Мед­ведедав встал в по­­луметре, издал свирепей­ший рык и принялся оглушительно ла­­ять. Ясно, что отогнать зверя не удастся ни камнем, ни палкой, лаять и ронять слюну он может бесконечно и убегать не собирается. А угол казался почти ук­ром­ным, с него открывал­ся неплохой вид на про­ти­во­по­ложный берег с газоном и рощицей. Выбирать­ся для смены координат отсюда поверху, натыкаясь на ржавые ограды и колючую проволоку, нелепо, но еще нелепей идти по узкой верхней полосе берега, до которой не доходили плиты. Полоса утопа­ла в крапиве, поросла бодяком, репейником и прочей растительностью. А по на­клон­ным плитам, наполовину скрытым под во­дой, мог разве про­мчаться сумасшедший мотоциклист на приличной ско­рос­ти. Даже балансируя, по ним не пройти и трех шагов. Но О АШ указала рукой на один из вагончиков. Дверь вагончика была запер­та на щеколду, в уш­ках щеколды висел согнутый сварочный электрод.

Собака проводила АШей до ступенек перед дверью и внезапно отстала, словно вагончик ей не принадлежал. Не исключено, именно у ступенек, зверюга мнократно получала хорошую взбучку. В вагончи­ке было чисто и ухожено. У окна — откидной столик, а возле него — привинченная к полу табуретка.

 

Я девочка спокойная, протянула О АШ, усаживаясь на табуретку.

 

 

"Наверное, на шестом месяце, — подумал ПЭ АШ, располагаясь на обитом тканью чурбаке, — излуче­ние из галактики М 40 ей уже не страшно".

        — Мнимая беременность, — заявила О АШ. — Возникла во время работы над "Сетями". Я жила на гра­нице между Тверской и Псковской областями. Пустынная территория, по-настоящему глухая. Никакой власти там уже нет, у людей — свои за­коны, большая часть домов разрушена, есть целые необитаемые. Брошенные, никем не охраняемые предприятия, превращен­ные в свалки. Масса материа­ла для "Сетей"! А я до поездки плакала и считала, нигде уже не най­ти промыш­ленных обрезков.

 

       ПЭ АШ опять вспомнил работу "Сети", представил ее... Да-а-а! Он недооценил сей труд! Просмотрел, прошел мимо. В "Се­тях" так и кричало нечто обочинное, забытое и, вопреки всему, новое, зарождающееся из самого себя. ПЭ АШ почувство­вал: на него надвигается тень сомнения. Всякое в жизни бывает, а если...

       — Ты подозреваешь, меня там обработали чем-то усыпляющим и оплодотворили? Правда? Раз видимые и невидимые особенности налицо? Если хочешь знать, ни малейшей беременности нет. Обойти всех профессоров невозможно, но тот, к коему записалась, ни­чего не обнаружил и объяснений эффекту не дал.     

 

*        *

Следующим утром ПЭ АШ топал по другой набережной — набе­режной Мойки. Здания, про­хожие выглядели необычными, что-то в них чувствовалось не то. ПЭ АШ начал внимательно смотреть на женщину, которая двигалась ему навстречу. Она шла быст­ро, но не за счет частого переставления ног, а за счет ширины шага. При этом ее коленки полностью не разгибались. И неожиданно на плечах женщины на­ри­со­валось темное месиво, затем исчезло: по на­бе­режной пиляла женщина без головы. Через три-четыре шага голова появилась. Лицо у женщины было размытое. Вот возник белобры­сый парень. Когда парень оказался ближе, ПЭ АШ заме­тил: у него два носа.

 

Из подворотни выехал "москвич" с ино­городними номерами и, повернув, газанул, наплевав на знак, в направлении Невского. ПЭ АШ успел взгля­нуть на но­мер, теперь со стороны багажника, а имен­но: на сочетание букв "КТ". Элементы каждой из букв "К" и "Т" не пере­се­ка­лись. Там, где должны быть пересечения, зияла пустота.

 

Бросилась в глаза табличка, приколоченная к стене дома:

 

БЕРИЯ   САНКТ-ПЕТЕРБУРГА

МУЗЕЙ  ПЕЧАЛИ

 

ПЭ АШ прочитал еще раз:

 

БЕРИЯ   САНКТ-ПЕТЕРБУРГА

МУЗЕЙ  ПЕЧАЛИ

 

     В трамвае, где размещались одинарные крес­ла, на третьем или четвертом кресле — плед. Сверху на оконном стек­­ле красовалось:

 

МЕСТО КОНДЕНСАТОРА

 

    Перечитывать ПЭ АШ не стал. Достаточно и того, что откры­валось из окна трамвая, идущего с дозволенной скоростью два километра в час:

 

"АМЕРИКАНСКИЕ   РЕСТОРАНЫ

БЫСТРОГО  ЗАБЛУЖДЕНИЯ",

 

"РЕМОНТ  ЗООТОВАРОВ",

 

"СОРИТЕЛЬНЫЕ  МАТЕРИАЛЫ",

 

"КАФЕ  ЭКСПРЕСС-ВЫУЖИВА­НИЯ",

 

"ТИТР  ЮНОГО  ЗРИТЕЛЯ"...

 

      Вечером того же дня ПЭ АШ увидел табличку:

КНИЖНАЯ  ДАВКА  ПИСАТЕЛЕЙ,

 

а на стеклах другого магазина:

 

ЧАЙ.  КОФЕ.  ТРУПЫ.

ПОХОРОННЫЕ  ИЗДЕЛИЯ.

 

 

      Книга о галактике М 40 куда-то исчезла. В обновленную га­лактику превратился Млечный Путь и его часть — Земля, а также город Петербург. Но несправедливо говорить толь­ко о Петербурге и только о планете, ведь изменения коснулись фантазий и снов, а их астрономия-география никем не исследовалась. Где реют наши сны и грёзы — никто не имеет понятия.

     Грёзы? Стоило ПЭ АШ закрыть глаза или просто глянуть в темный угол — и сразу возникала микроскопическая круговерть. Да и без этого в центре обозримого почти всегда что-то крутилось, казалось раздутым. Смотрит ПЭ АШ на любое плохо освещенное объявление, а центральные строч­ки его раздуты, а посередине — штуковина, смахивающая на водоворот или бешено вращающийся штур­­вал.    

 

     И со снами творилось невнятное. Каж­­­дую ночь ПЭ АШ снились клетки собственной сетчатки. Они то уменьшались, то увеличивались. Временами ПЭ АШ не воспринимал их в качестве клеток. Начинал ощущать иное и примечал... улей, пче­ли­ные соты.

     Вокруг ячеек вроде бы копо­шились по­лу­сон­ные пчелы, перестраивали их. И не вроде бы, а будто. Да и не будто, а действительно… Что же, если не пчелы? А вдруг и не на­се­ко­мые?!

     Потерявшие шестигранность центральные ячей­­­ки были раздуты, некоторые из них дво­ились и словно бы по­растали чужими измерениями. На месте матки в снящихся ульях находилось непохожее на пчел волосатое чу­ди­ще. Чудище с аппети­том пожира­ли полусонных ра­бочих пчел, если их так называть. Съедались пчелы всех возрастов и категорий: разведчики, добытчики, няньки, солдаты, стро­и­тели.

      В центре сота рано или позд­но вырастала неправильная шестеренка с эксцентриком. Она вертелась и дробила окружающие ячейки. ПЭ АШ кинул взор в одно из помещений-шесте­ре­нок. И ото­ропел! Там дергалось существо, состоящее из половины брюш­ка и пары ног. Существо садилось и вста­вало, садилось и вставало, протяжно изрекая:

     — Тру-ту-ту-та! Слу-у-шай! Рав-в-няйсь! Смир­-р-р-р-на! Направ-ва! Шагом арш! В ком­пьют-тер-р! О хо-хо-хо! В ксер-р-рокс! Смир-р-рна! Сто-ой! Стрел-лять ббуду! Направ-ва! Ша­­гам парш!

     "Ну и Шалтай-болтай! Хампти-Дампти! Свалился во сне! Со­брала королевская рать!" подумал ПЭ АШ и проснулся.

 

     Уставившись в пустоту, он увидел: в цент­ре поля зрения быстро крутится шестерен­ка. Мед­ленное ли, быстрое ли моргание это наваждение не убирало. Чрезвычайно необычный факт! Не в галлюцинации, а наяву. Но заняться им не удалось. Не рассуждая, ПЭ АШ включил свет, приблизился к зеркалу и остолбенел. Что? Что такое?

      Для верности вооружился очками — их он досель применял за отсутствием лупы. Но даже и очки показывали: кожа на лице стала ост­раненно све­жей, нереально свежей. Свежей, как у эмбриона.

     Опять? Опять то же самое — и вспомнились почти забытые кошмары: не­уже­ли произошел  сброс, аналогичный прежнему? Вылез еще один Гуш? ПЭ АШ не мог себе подобного представить.

                             

 

     Впервые... впервые помолодение с ним стряс­лось три года назад — месяца два при­ходилось щеголять в гриме.

      Да! ПЭ АШ тогда помолодел, но тот процесс он наблюдал во всех фазах и подробностях. Он подъюнел, а за окном под тополем возникла омерзительная тварь Гуш... Гуш обезображенный двойник ПЭ АШ, трех­мет­ро­вая помесь бомжа с обезьяной...

     Соответственно, Гуш уже — старая старость, он взял ее, сколько надо, сделался отдельной персоной.  

 Пожалуй, молодить кого-то он не сумел бы... Тогда завелся второй фантомас!! Где же он?? Ни в комнатах, ни за окном никого не было, но ПЭ АШ чувствовал, другой черный человек таки возник, вылез и неприкаянно бро­дит где-то недалеко.   

 Теперь ПЭ АШ осмысливал себя новым ПЭ АШ, чистым восприятием, без всяких пропастей, под­сознаний и неосоз­нанных фокусов. Некая бездна оторвалась и ушла гулять за рощу.

 

     Второй фантомас не обнаруживался, и ПЭ АШ ничего не оставалось, как отыскать коробку с сероватым гримом.

Вечером того дня ПЭ АШ довольно поздно выходил из офиса. Вместе с ним — и Пиру­ват­дегидрогеназа, или, ПДГГ — в просторечии.

  Над приоткрытой дверцей офисного автобуса ПАЗ вились клубы табачного дыма. Из дверцы высунулась голова водителя Фуксинова и осве­домилась пьяным голосом, не к метро ли направляются господа-товари­щи, добавив: если к метро, то и подвезти можно... Фуксинов определенно навеселе, но ПДГГ и ПЭ АШ согласи­лись.  Фуксинов считался феноменом...

 

    Автобус эн раз громыхнул на поворо­тах и оказался у метро, однако Фуксинов и не помышлял тормозить. "Подвезу до следующей стан­ции" — пояснил он. Но и сию остановку автобус благополучно проскочил. ПДГГ хихикала на ухабах и при резких манёврах, ми­мо­ходом наводила красоту, глядя в маленькое зеркальце. Эта игра ей явно нравилась. Понятно, бедовые рейсы она совершала не впервые. Справа нарисовались бревенчатые и дощатые до­ма с тру­бами — уютно вписавшаяся в город де­ре­венька. ПЭ АШ нарочито-недо­уменно дергал плечами, но сам всю дорогу думал об очередном фантомасе: "Избавит ли игра случая от нежела­тельных осложнений с не­ждан­ной эманацией?" "Тпру-у-у!" закричала ПДГГ. ПАЗ лихо съехал с ко­согора и свернул с грунтовой дороги на выкошенную жухлую лу­жай­ку. Фуксинов передвинул неза­кре­плен­ные задние си­денья, разместил там пассажиров, пританцовывая и жес­ти­ку­ли­руя, собрал деньги. После чего устремился в ближайший винный магазин. От такой романтики ПЭ АШ давным-давно отвык и, похоже, выпал из одного мира и родился взрос­лым в ином.

 

 

     Не прошло и часа после начала дегустации подозрительных жид­костей из бутылок с аляповатыми этикетками, как Фуксинов отключился. Его (где наша не пропадала!) покинули. ПДГГ повела ПЭ АШ через мостки и канавы. Он не сопротивлялся, хотя на метро еще можно было успеть.

     ПДГГ выпила больше всех, наклюкалась при­лично, но на но­гах держалась твёрдо. От нее веяло жаром, словно от печки-буржуйки. Восточный край неба купался в темно-синем, бли­же к зениту блудили сумерки, запад оставался по-дневному бел, а между западным краем не­ба и верхней марью струился всем известный, вечерний несказанный свет. На осо­ке, камышах, тростниках лежали эфемерные отблески. ПДГГ достигла высоты экстаза и, шагая, подталкивала ПЭ АШ к канаве с грязной водой, припирала его всё ближе к краю. На краю ПЭ АШ, конечно, оста­новился и по­чув­ст­вовал на себе уже не горячий бок, но — сиськи ПДГГ. Ее лицо приближалось, в огромных глазищах тор­жест­во­ва­ла аномалия природы, именуемая жизнью. ПЭ АШ не считался брюзгой, но при огнях фо­на­рей и заката заметил у нижней губы ПДГГ продолговатую ранку. Она очень не понравилась ПЭ АШ и тем более — окружавшая ее розоватая сыпь. Прежде он не придавал значения этим прелестям. Возможно, дефекты лучше прикрывала пудра... Тут ПЭ АШ сообразил: он сам в гриме, им испачкает ПДГГ и, кроме того, разоблачит себя. ПЭ АШ стал выходить из прессинга, пытаясь обойти ПДГГ слева. За ветками на противополож­ной стороне доро­ги блим­к­­нула вспыш­­ка "Поляроида". Тип, держав­ший фотоаппарат, отступил вглубь кустов. Фотоаппарат никого не напугал мало ли шля­ется по окрестностям любителей художественной фотографии? А ныне незадачливому фотохудож­нику не повезло.

     Канава перешла в кювет. В нем иногда валялись мертвые голуби. "Склевали протравленное зерно или кры­­си­ную отраву", — подумал ПЭ АШ, но его насторожил сдохший кот, вцепившийся в шею голубя. "Что-то здесь не то!" — прозвучало в мозгу ПЭ АШ.

     На повороте стоял фургон-тягач ГАЗ-66. На одной фаре тягача торчала ­мас­ки­ро­воч­ная на­сад­ка. Фара, без насадки, смот­релась голой. Удивительно, видеть среди луж и болот машину с военными номерами.

       — А ты меня таки хотел, хотел! — возгласила ПДГГ, когда они приблизились к ее дачке.

 

 

     Не задерживаясь, они поднялись на второй этаж в сквозное восьмиугольное помещение. ПДГГ совсем забыла о ПЭ АШ, начала, немного сюсюкая, здороваться с птичками в клетках, обрывать желтоватые пленки с розовых цветоч­ков. ПЭ АШ принялся осматривать не­о­быч­ные обои, сделан­ные из кол­ла­жи­ро­ван­ных журналов, но в двери показался бритоголовый муж­­­чина в черной рубашке.   

     — Знакомьтесь, это ПЭ АШ. Это Глютатион, — произнесла ПДГГ.

       После представления Глютатион и ПДГГ кинулись обниматься и целоваться. Вскоре в другом проходе возник еще мужчина.

     — Это ПЭ АШ! Это мой муж, Силициум! — изрекла ПДГГ, почти не разнимая объятий с Глютатионом.

     На Силициуме был фартук, из­мазанный але­баст­ром, в руках он держал сломанную некрашеную маску идола.

     — Не о-ля-ля! — выпалил Силициум, глядя на маску.

      — ПЭ АШ! Ты бы оценил, что за язвочка появилась на писке у моего мужа, — попросила ПДГГ.

 

      Силициум чего-то засмущался и удалился туда, откуда вышел. ПДГГ с Глютатионом по-преж­не­му вели себя точно школьни­ки или студенты-пер­­во­кур­сники. Им попросту не терпелось. ПДГГ вроде бы ненароком нажала клавишу телеящи­­ка, схватила недопитую рюмку, вли­ла в себя ее содержимое и потащила Глю­та­тиона по левому коридору в апарта­менты-будуары.

 

 

      ПЭ АШ выключил телевизор, изучил этикетку коньячной бутыл­ки, стоящей рядом с рюм­кой, и собрался осматривать достопримечатель­ные обои, но услышал какой-то шорох. "Мыши!" счел ПЭ АШ. Крыш­ка сундука, расположенного у правого окна, подпрыг­нула, из сундука высунулся беловолосый малыш лет четырех.

      — Сейчас мама залезет дяде Глю в тлусы! — ликующе возвестил он.

      Опять раздался шорох. Подпрыгнула кры­шка сундука у левого окна. Из сундука, подобно табакерочному чертенку, выскочила беловолосая девочка лет шести с недовольным криком:

 

      — Дуляк! Дядя Глю не носит тлусов! Он носит юбку, а сегодня надел блюки. Дядя Глю — гелмафлодит амфотелный.

     ПЭ АШ захлопал в ладоши. Браво! Бис! Вот так неожиданный концерт! И тут дети запрыгали вокруг ПЭ АШ:

       — А мы всё слышали! Мы знаем, кто ты! Ты — ПЭ АШ, какаш!

       ПЭ АШ выгнул кисть руки и вознамерился в шутку отшлепать озорников, но хулиганистые дети ловко извернулись. "Что это?" — спросил ПЭ АШ, указывая на уклеенные коллажами сте­ны.

     "У-у-у-у!" — загудели дети, приплюснули себе носы пальцами и убежали на первый этаж.

 

 

      ПЭ АШ поспешил к коллажным обоям. Стра­ницы журналов и газет про­свечивали, располагались в несколько слоев и были, похоже, впа­яны в толстый слой прозрачного пластика, который ПЭ АШ издали принял за лак. ПЭ АШ сделал шаг вперед, полшага назад и сообразил: видимое в пластике трансформируется в зависимости от расстояния между глазами и стеной. А если чуть напрячься, прищуриться, то расстояние мож­но и не ме­нять: то одно, то второе-третье будет просту­пать само собой. В углах стра­ниц оттиснуты непривычные именования: "Стрелец", "Лета", "Эпи­лог". Попадались и старые: "Радио", "Quantum", "The New Times". Но статьи и заметки  оказались весьма фантастичными. 

     Говорилось не о путче 1991 года, а о некоем потче. Четыреста делегатов 2-го объе­ди­ни­тель­­ного съезда непонятных ППФ несколь­ко дней потчевали Горбачева, но не в Форосе, а в Ново-Обгареве... Так и было напечатано: "Ново-Об­га­ре­ве".

     Левее располагалась статья о перебежчике СССР — США — Ирак, господине Э. М. — изо­­бретателе молекулярного махолета.

     На других стенах бросались в глаза фразы:

 

"Нападение иракского ко­рабля

на Лос-Анд­же­лес и Сан-Диего"[1]

 

"Молекулярная атака Ирака на Штаты"

 

"Сверхмолекулы вместо ракет!"

 

"Токсиногены вместо боеголо­вок!"

 

        Но вдруг безумное:

 

"Хронотроника — тайное оружие янки!

Сновидения среди дня!

Берегитесь все!!"

 

И наконец:

"Загадочные пульсации

в галактике М 40"

 

"Мамай прогулялся

по восточным райо­нам Псковской области?"

 

     К ПЭ АШ подошли с разных сторон Силициум и Глютатион. "Так, так! А он, хитрюга, видит и читает... — пробормотал Глютатион. — С чем бы это могло быть связано?"

      — Только со скошенным взглядом! — выразил уверен­ность Силициум. — Что с глазами?    

      ПЭ АШ растолковал.

       — Вещь мне известная! — продолжил Силициум. — При­ходилось слышать о писателе Додосе Баксли? Крепкий фантаст! Кого-то скло­няет к потреблению пейотля и мескалина, прочим предлага­ет ослепнуть.

     Его книжечка называется: "Как вернуть зор­кость", но лучше было бы: "Путь к слепоте". О дивный новый лир! Баксли за­ставляет лохов с целью-де лечения смотреть на солнце, а лохи не помнят правило: на солнце нельзя взирать и во время затмения. Но при подобной глупости есть за­щи­­та: пялится человек на солнце, а у него глаза сами собой зажмурива­ются. А Баксли требует природную защиту снять: один глаз прикрыть ладонью, а другим впиться в светило — тогда зажмуривания не происхо­дит, и свободный глаз зырится аж до обугливания. И пре­дупреждений об опасности опы­та в книге нет; на тех, кто невнимателен, кто читает со скоростью пулемета или играет в глаз­-солнце через два месяца после прочтения текста, автор не рассчитывает. И даже предупрежде­ния "ОС­ТО­­РОЖ­НО!" не найти. Будто преферанс для ба­ловства и черт с ней, с защитой уничтоженной!

     Воззрился я на солнце, оторвался от теории Силициум, и словно впервые в жизни его увидел, оно сделалось совсем четким, и не разобрать: луна это или солнце, но понял: сфокусированное солн­це без короны. А больше всего солнце походило на яичный жел­ток. Повсматривался я и вторым глазом, а потом раз девять  то одним, то другим глазом, и мелькнуло в мыслях: солнце — и есть глаз.

     А следующим утром? Я шел по Ивановской и вдруг перевел взгляд на идущую навстречу даму. На плечах у нее красовалось мистическое темное пятно, затем дама стала безголовой, чуть позже опять проступило темное пятно, на­конец появилась голова. Лица у очередных прохожих были размытые. Мимо меня прохилял какой-то гопник, бледно-сизый, и оказалось: у него два носа... Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! О дивный новый лир!

 

      — А кто мне пояснит, — вмешался Глютатион, — чем забывчивый или невнимательный отличается от недоумка? Откуда берется ересь? Недоумным может быть каждый, хотя бы иногда! Баксли этого не учитывает, но у него есть и бóльшая ошибка: он судит по сво­им глазам... А ведь он считался почти слепым и невероятно близоруким. Лучи солн­ца не фокусировались на его сетчатке и не сжи­гали ее. Он мог таращиться на солнце сколько угодно! Солнце для него — не огнь пожирающий, но полезный рассеянный ультрафиолет!

       — Успеем обсудить, — перебил его Силициум, — пора и честь знать! Идем вниз!

 

     Внизу, перед накрытым столом, ПДГГ сидела на коленях у военного. Профиль последнего отбрасывал на стену интересную мультяшную тень. Верх тени скрадывала тень руки ПДГГ, лежащей на макушке военного. Отчего невозможно было уточнить: кого напоминает тень профиля: кота или зайца? Абрис лучше назвать и впрямь котозая­чьим. Не зря в восточных го­ро­скопах кот и заяц — одно и то же. Но фейс у военного обыкновеннейший, луноликий, той степени буддоподобности, какой много на Руси.

     ПДГГ оперлась на подоконник, ловко вы­пих­­­нула из-под себя служиво­го и, схватив его за запястье, отрекомендовала: 

            Пра­пор­щик Асидол­-коэнзим Дэ, то есть просто АКЭД. Командированный. Это его зелё­ненький шишарик стоит за углом.

 

      — А что у тягача с фарами? — не то из веж­ливости, не то с пустобараха спросил ПЭ АШ.

     — Мелочи, — скромно ответил прапорщик. — На окружной базе кто-то проявил солдатскую смекалку. Я же действовал оперативно: теперь у вора двух зубов не хватает. Насадку забрал, да без болтов, а мой водитель, ефрейтор, не на­шел других для монтажа.

      — Товарищ ефрейтор кузове ночует, — заметила ПДГГ. — Он спит, а служба идет.

                      Правильно! принялся из­ви­нять­ся за служебное неравенство прапорщик АКЭД. — Спит и, кстати, несет охрану, а сон у него чуткий.

 

 

      — Назюзюкался твой ефрейтор, — едва ше­ве­ля гу­бами, протянул Глютатион.

      — Всё тебе шутки шутить, — отозвался Силициум. Сам-то не служил в армии. Сказал бы нам, почем белый билет купил.

     — А зря не служил, — заметил АКЭД. — Мужчинами делаются только на войне.

     — Мужчиной я себя почувствовал, когда стал женщиной, — карикатурно-драма­ти­чес­ким сопрано пропел Глю­татион. Потом хрустнул огурцом и продолжил басом:

     — Хорошо еще, имя не успел поменять на жен­ское. Ну, а полимерную грудь вырезал. Зачем она мне? Фикция этакая! Не догадался сра­зу трансплантировать настоящую!

     Глютатион расстегнул рубашку и продемон­стрировал шрамы от грубо вырезанной, без вся­ких методов косметической плас­тики, груди.

             Прапорщик АКЭД взором полным безгранич­ной брезгливости смотрел на Глютатиона, но это было, увы, смешно: толстая круглая бабская морда прапора, с еле различимым ювелир­­ным ротиком, выглядела издеватель­ством над муж­ским полом рядом с легионерской физиономией Глютатиона. Глютатион словно не замечал закипающего зырка:

       Мне объяснили, сердцу и печёнке очень не понравился чужой пол. Организм — загадка! Вот и стартовал в неожиданном месте конвейер с мужскими гормонами, до того затарабанил, что мне захотелось вернуть назад бывшие на сбережении мужские принадлеж­ности. Возвратил я их, и они пребойко зарабо­тали, но матку и яичники не вырезал. Необычный случай в исто­рии медицины, никому не известен... Вынуж­ден огласить: и правда имел близкие отношения с родственницей по материнской линии. Я о ней заботился, когда она умирала. Мое желание из­ме­нить пол, часто сильное, стало ей ведомо, — она и завещала мне утробное. А теперь я на­учил­ся быть йогом: вклю­чаю в себе то женское, то муж­ское, а иногда — и то и другое одно­вре­мен­но. Уверен, сумею сам себя оп­ло­до­творить. Раз­ве молока от меня, как от козла…

      Прапорщик молчал, его лицо мрач­нело и пунцовело. А под конец обрело серый цвет.

     — Да! Мужская задача — воевать, — про­игнорировал его реакцию Глютатион, — но также владеть отвёрткой, пасса­тижами, га­е­ч­ны­ми ключами. Та­кое владение больше похо­дит на мужское дело. Даже в этом есть истребитель­ное. Когда ремон­ти­руют — разби­рают, почти ломают... Когда строят дом — срубают лес...

      — Главная мужская потребность уничтожать слиш­ком быстро плодящееся человечест­во, — изрек Силициум. Женщины плодят, муж­чины убивают. Всё справедливо! Когда не­удач­ливое человечество будет практически искоренено, горстке выживших могут понадобить­­ся и гермафро­диты. Как запасной