Александр Акулов

 

 

 

 

 

 

 

    ПЛАЗМА

 

 

 

 

 

 

   Проза для высоколобых

 

 

 

(Вариант)

 

 

 

 

 

 

      Библиотека журнала

       "Невский альманах"

      НППЛ "Родные просторы"

     Санкт-Петербург

     

 

 


УДК 882

ББК 84(2Рос-Рус)6

    А 44

      Александр Акулов. Плазма. Проза для высоколобых. НППЛ "Родные про­­сторы". СПб., — 712 c.

 

      ISBN 978-5-91844-027-8

 

© Акулов А. С. Плазма. 2011.

                                         

        Редактор: В. И. Чернышев

        ОООООО 

 

Редакции обновлены.

                        

     

 

 

 

 

 

 

 

 

Мнение автора не совпадает

с мнением героев.

 

Автор сохраняет за собой право

придерживаться другого круга идей,

нежели кем-то увиденный в книге.

 

­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­________________________________________

 ооооооо

000

ООО

 ооооо

ооо

 

 

Содержание

 

 

Стр.

Большой рассвет

Под новым склонением

Абальмантовое дерево

Цветной рейд

Шапито

Мистерия

Струнный случай

Перелом

Суп из топора

Как тогда было

Напарница

Омолок

Лиловый мотив

Баллада о высоком дворце с овальными окнами

(женский текст)

Пузыри на сетчатке (мужской текст)

Хеппи-энд

Да-а!

Техника безопасности

Другие

Разноцветный зодчий

 

СИНЕРГЕТИКИ (повесть)

ЧУЖАЯ ВСЕЛЕННАЯ (слой гиперсюжета)

ЧАЙ С МАНДОЛИНОЙ (роман)

 

Творческая лаборатория ("Березовск-8 за Арзамасом-26". Фрагменты)

3

5

9

13

17

21

28

30

37

43

47

55

69

 

83

113

150

154

157

159

161

 

163

247

371

 

 

681

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

БОЛЬШОЙ   РАССВЕТ

 

(Дежавю-притча)

 

     По ночам стали перемещаться вещи. Вначале ему казалось, невнятные звуки доносятся из-за окна. Потом он стал обвинять приемник, из которого ушла волна станции.

    Но это гипотезы. Чаще в темноте двигались пласт­массовые вещи, меняли форму, изгибались. Порой они со странным шумом роняли себя с высоты, вызывая целую лавину падающих предметов.

    На смену вещам заступили сингулярии. Эти штуковины похо­дили на гигантских парящих свет­ляков или на белесые двойные звёзды, кру­жа­щиеся вокруг друг друга. Звуков они не издавали, надви­гались и отодвигались подобно пят­нам света. Иногда превращались в серо-мо­лоч­ных или цветных "змей" и "змеенышей". Стоило на них внимательно посмо­треть, — и они бросались в сторону его головы, вращаясь вокруг соб­ствен­ной оси. Ввинчивались в ведомую только им сокровенную фиб­ру его души, ис­­че­зали из обозримого мира.

 

     Через неделю после того, как подобное прекратилось, он проснулся на улице, в двухстах метрах над площадью от кри­ков:    

        Человек летит!! Человек летит!!

 

В следующий раз он летел под высокими облаками и слышал или чувствовал точками  кожи отдаленные крики: "Огненный человек летит! Огненный человек летит!"

    При третьем полете его приняли за ангела, а белесый огонь на его голове и спине — за крылья.

 

    Стали появляться и другие ангелы. Бесстыдно голые, изредка прикрываемые завихрениями падающей со спины ог­­нен­ной вуали, они опус­кались до самых домов. Многие становились на телевизионные антенны, шпили, гребни крыш. Их будто тянула вверх и распрямляла незримая сила, а выгля­дели они пульсирующи­ми, по­доб­ны­ми холодному пламени.

     С каждым днем число ангелов увеличивалось, а их огненность возрастала. Они уже парили целыми стаями. Эти существа не общались, но участвовали в некоем едином действии. Они напоминали животных или отупевших людей, лунатиков, не соображающих, что имен­но они делают.

 

    Ему думалось: "Как это?", "Зачем это?", "Разве мож­но быть подобными бабочками и ни грана более?",  но поделать он ничего не мог.  Непонятная мистерия продолжалась. Эпизодически колебались и рушились дома, мосты, сдвигались горы. При очередном хороводе ангелов зем­ную твердь тряс­­ло, а из ее недр кое-где про­ры­вался ядовитый жел­товатый ды­мок.

     Из-за полетов ангелов реки меняли русла, го­рода и поселки затапливало где водой, а где — раскаленной магмой. Но вот нелепость: всё про­исходило так тихо-тихо, мирно-мирно, слов­­но в немом фильме живые существа теряли во время катаклизмов слух и болевую чув­стви­тель­ность. Плохо для тела хорошо для души! Пусть! Пусть телу будет скверно, лишь бы душе, душе было просторно и светло! Ангелов становилось все больше. Если где-то сохранялись це­лыми шпи­ли и антенны — на них размещалось по десятку ангелов сразу.

     Одним особенно приятным утром, когда в небе парили миллионы ангелов, Солнце, звёзды и планета Земля исчезли. Пропали и ангелы, перестали ощущать сами себя и видеть...

 

         Наступило что-то... Что-то Оно, суть которого чрезвычайно сложно обозначить, и название чего не удается выговорить.

 

 

 

ПОД НОВЫМ  СКЛОНЕНИЕМ

     Мне удалось дожить до 15 000 года. Наша эпоха интересна статистикой. На Земле сейчас 170 миллиардов человек. Каждый час погибают 33,3 миллиона жителей и 33,3 миллиона вновь рождаются в бредококонах. К освободившемуся месту рожденного взрослого достав­ляют за 1 минуту 3 наносекунды. К сожалению, этот срок велик и опасен. И, к несчастью, короток: рожденный может умереть по той же причине, что и его предшественник. Особый феномен возникает, когда рождения-смер­­ти зацикливаются. Из-за этого возникло 13 кризисов недопроизводства биомассы.

     Каждую пятницу на Земле исчезают 24 мелких города с сорокамиллионным населением и 24 го­ро­да обретаются вновь, но уже не на Земле, а на другой планете. Та планета — ее так и называют: Другая планета чудовищна. Внут­ри она пустая, зато в три раза крупнее нашего солнца, а ее собственное солнце — с Юпитер, оно непонятным образом всходит и за­ходит в самой планете. Но жители не обитают на внутренней стороне: Дру­гая планета уст­роена по принципам гиперримановых геометрий и не имеет внутренней стороны, как, впро­чем, и наружной.

    А на Земле? На ней каждый понедельник вырастают 99 чужих городов с чужим населением. Чужие люди во всем похожи на землян, если не считать того, что они в несколько раз меньше. Из-за подобных замен население Зем­ли постепенно мельчает. Это прогрессивно и выгодно. Ведь воспроизводство мелких лю­дей требует гораздо меньше матери­алов, а их содержание меньше средств. Конечно, эти люди — мелкомены — не наши, но сие никого не волнует.

 

      Большинство людей умирают не своей смертью. Они идут в пищу различным насекомым. Убивать насекомых запрещено, да и невозможно. Правда, некоторым полиционерам изредка дозволяется постре­ливать в их сторону сахарными пулями.

     Согласно прогнозу известного журнала "Скотт", в будущем столетии размеры Гомо сапиенс ми­ни­кус еще сильнее уменьшатся, а, значит, люди не будут доступны даже восприятию инфузорий. Главная угроза человеческой жизни будет проистекать со стороны броуновского дви­жения.

 

     Надо сказать, ваш покорный слуга счи­тается долгожителем и довольно крупной особью. Так, позав­чера я развлекался тем, что летал по пригород­ной местности на стрекозе красотке и схло­потал штраф в 200 тавриков. Для меня это мизерная сумма. Занимаясь контрабан­дой мед­вяной росы, я за один час зарабатываю вчетверо больше.

 

 

     Иногда у меня возникает мысль, что я рожден не в бредококоне, а преступным естественным способом. Судить об этом не буду — в каж­­дого новорожденного взрослого закладыва­ют память о фиктивном счастливом детстве.

     Около года назад возникло обстоятельство пре­странное: целый месяц я не видел ни луны, ни звезд. Небо было непрерывно закрыто дымами, облаками, туманами, и мне пришла в голову мысль: если яна гиперримановой планете?" И не раз даже чертил тре­угольник, дабы про­верить, равна ли сумма его углов 180 градусам. Именно! Но как же я мог проверить его углы, если изменились не только треугольники, но и приборы?! И все-таки остатки слабой на­деж­ды заставляли меня делать измерения. А вдруг я на Земле! Однако сло­жить углы не удавалось, а если и удавалась, неизменно оказывалось одно: их сумма равна ну­лю.

 

 

     Крыша моя поехала: почудилось, будто я жи­ву не где-то, а на Земле древнего ****-го года и нахожусь в лечеб­нице для гене­рал-фельд­мар­шалов. В лечебнице мне среди прочих преступлений по­чему-то вменяли изнасилование Деда Мороза и бранные слова по адресу кареты некоего высокопоставленного чи­­нов­ника, которая обрызгала меня грязью. Но по наитию таки открылась златая истина: "Вокруг одни подстав­ные лица и лжесвидетели!". В самом де­ле, разве мо­жет существовать фантастический феномен, называемый "грязью", во вре­ме­на каре­то­стро­­е­ния? А с Дедом Морозом еще проще: многие знают, что, в отличие, скажем, от Будды, Мухаммада и Лао Цзы, его никогда не было. Личность он не историческая, а мифическая.

     В конце концов, логическая сила мощных доводов проявилась: лечеб­ница, санитары, генералы исчезли как наваждение.

     Я мигом собрал циркули, транспортиры, а также прочую измерительную дребе­день и ве­лел рабочему муравью выбросить эти вредные для здоровья предметы куда следует.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

R     R

 

 

 

 

 

 

 

 

 

АБАЛЬМАНТОВОЕ ДЕРЕВО

 

 

     Некогда на земле росло абальмантовое дерево. Раскидистое, не выше яб­лони, с коротким и гладким розоватым ство­лом и сочными светло-зелеными листьями — оно выглядело легким и нежным, съе­добным от кор­ня до вершины.

     Плоды абальмантового дерева издалека на­по­ми­нали апельсины. Вблизи они поражали про­све­чи­­ва­ю­щей кожурой и полупрозрачной мя­котью с иссиня-черными глазками-семе­на­ми.

     Ядовитыми листья и плоды дерева не счи­тались, но отведавший их начинал ощущать себя очень чуднó, а затем обычно уми­рал. А уми­­рал он либо от укуса бешеной соба­ки, либо от раны, полученной в драке, либо еще от чего. А если не умирал, то стремился во что бы то ни стало просверлить себе голо­ву, выколоть глаз или повеситься.

     Цветки абальмантового дерева походили на дохлых бабочек и пахли чем-то непонят­ным.  Запах не казался ни плохим, ни при­ятным. Он был до умопомрачения интере­сен. При­ню­хав­ший­ся к цвет­кам стремился принюхать­ся еще: за од­ним ароматом как бы скрыва­лись еще два, за этими двумя — новые арома­ты. Человек, попавший сво­им носом, чувствами и умом под влияние дерева, начинал мыслить и жить запахами, плыть за ними в бла­женных ви­дéниях, после чего время пре­вра­ща­лось для по­доб­ного про­ста­ка в бытие запахов, а не пред­метов.

     Тот, кого силой не уводили от дерева, на­чи­нал странно дрожать. Постепенно дрожь усиливалась, дрожащий превращался в мут­ное пят­но и исчезал.

     Те, кого удавалось спасти, говорили, что не претерпевали боли; их будто игриво пробовала разрывать на части легкая и веселая сила.

     В те годы, когда произошла наша исто­рия, абальмантовых деревьев почти не ста­ло: их вырубили. Любопытствующим прихо­дилось со­вер­шать дальние путешествия. Последнее путешествие совершил чиновник Диленай.

 

 

     Диленай вместе с отрядом солдат забрел в ненаселенные области провинции Сибей за уро­чища Юйгушана и нашел цветущее абальмантовое дерево недалеко от подно­жия горы Свю­ти­цай.

     Вначале Диленай отвел воинов подальше от дерева. Затем привязал солдата Тангун-Гёна на длинной бечеве к своему поясу, за­ставил его перемещаться у дерева, делать упражне­ния. От­­пустив солдата, Диленай еще раз оп­ределил направление ветра, осмотрел скалу, возвышающуюся в десяти шагах с наветренной стороны, и при­казал приковать себя. Четыре дня и три ночи прикованный Диленай простоял у ска­лы. После это­го его едва живого поместили в паланкин и унесли.

    

     Небу было угодно, чтобы Бабундох, правитель про­винции, обо всем узнал, и в подробностях... Правитель не стал долго задумываться и велел исполнить пра­восудие. Законы поднебесной ясны как день; по­это­му после долгих пыток Диленаю отсекли голову, а солдатам дали по пятьдесят палок. Самый крепкий солдат Тангун-Гён не выдержал на­ка­зания: его призвал к себе Владыка потустороннего ми­ра. Остальных солдат отряда Бабундох направил к вер­ховьям реки Хунгшуйхэ для сме­ны гар­ни­зона крепости Дун­по. В пу­ти сол­дат накрыла снежная лавина. Ни­кто из них не спасся.

 

*         *

 

      Прошло триста лун. Приближенные и слу­ги Бабундоха стали замечать необычное: иногда на часы, иногда на дни правитель куда-то исчезает. Портные правителя шеп­тали: "Ван быст­ро изнашивает одежды! Ка­ждый день шьем новые!"

 

     Одежды ли главное для князя! Кто больше Бабундоха удачлив, счастлив, весел? У князя бы­ли кла­­довые с драгоценностями, одинна­дцать жен, много детей, восемь дворцов и любовь По­ве­ли­те­ля подлунной.

 

     А умер Бабундох после чудесных превращений. Однаж­ды вечером, в час смены стражи, он сидел на открытой террасе в окружении писцов. Во­круг ламп стаями носились бабочки. Внезапно голова правителя стала прозрач­ной, как стекло, и пропала. Оставались видны глаза и зубы. Затем всё ос­ле­пила вспышка, — и раздался страшный удар грома. Молния ударила очень близко — по­шел дым от ветки тунгового дерева. Бабундох вновь стал доступен зрению, но это оказался сильно помолодевший Бабундох: его глаза, кожа, волосы, дви­жения заменились на юношеские...

     Никто не произнес благодарения Небу, никто не потребовал принесения очисти­тельных жертв. Писцы были слишком молоды. "Хао Ван Бан Чжур, хао!" — только и воскликнул один из них.

     И новое тело Бабундоха стало покры­ваться язвами, похожими на следы кипятка. Ночью пра­витель скончался в мучениях.

   

     Через восемьдесят разливов рек внук Бабун­доха, князь Маманхай обнаружил: ворота в дав­но забытый замок Небесной Задумчивости тща­тельно заложены кирпи­чом. Не найдя другого входа, князь приказал сломать стену.

     Поднявшись по лестнице замка и пройдя бо­ко­вую ан­филаду, князь узрел огромную залу с полуразбитой стеклянной крышей. В зале росло абаль­­мантовое дерево. За десять шагов его ок­ружала высокая и прочная стальная ограда. Снизу доверху прутья огра­ды покрывали длин­ные металлические ши­пы. Абальмантовое дере­во бы­­ло живым, но оно высыхало и, наверное, потеряло спо­собность цвести.

      Маманхай подошел ближе: острые железные шипы на ограде были за­ржавлены и сплошь усе­яны клочками шелко­вых и парчовых одеяний.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ЦВЕТНОЙ   РЕЙД

 

 

     Подлодки типа "Скилэнд" довольно внушительны по размерам. Они оснащены почти игру­шеч­ными бесшумными дви­гателями. Бое­вое сна­­ряжение этих субмарин не занимает много мес­­та, но их полезная площадь забита оборудованием спецназначения и на них не повернуться из-за тесноты. Совмещение камбуза с гальюном, а спаль­ного кубрика — с машинным отделением полбеды. Гораздо хуже то, что прой­­ти из кубрика в камбуз, не пропоров жи­вота о выступа­ющие элементы спецоборудо­вания, не представляется возможным.

 

В N… году одна из таких подлодок приняла меня на борт поздно ночью. Я вёз пакет из Главного штаба флота и на следующий день намеривался высадиться. Всю ночь мне снился скверный сон об одном и том же. Снилось, будто я сижу на корточках на лесной по­ляне, упираюсь плечами в колени и непрерывно вытаскиваю из горла застрявшие в нем серебристые гвоз­ди. Гвоздей должно было быть штук пять или шесть, но я вытащил их несколь­ко дюжин и не понимал, почему они не убавля­ются.

     Проснулся поздно. Сильно пахло земляникой. Лодка шла под поверхностью воды, выставив перископы. Я отправился по щелеобраз­но­му коридору-лабиринту в противоположный ко­­нец судна. Приходилось часто дер­жаться за поручни и вентили спецоборудования. Коридор внушал смутные опасения, но ино­го рода, чем свя­занные с возмож­ностью на­по­роться на выступающие из стен, потолка и по­ла металлические штыри.

      Камбуз-гальюн выглядел оригинально. В его центре громоздилась внушительная модерная пли­та, похожая более на компьютер зенит­ного уп­равления. Все сверкало нечелове­чес­­кой стерильной чистотой. Вдоль стен располагались металлические столики наподобие пе­рил. Что касается приспособлений для естествен­ных потребностей, то их не обнаружилось. В камбузе находился кок-уборщик, а рядом с ним группа отдыхающих от вахты матросов. Лица последних имели интенсив­но-ли­ло­вый цвет. Из нагрудных карманов черных тужурок матросов торчали пластмассовые дозиметры. Эти люди появились на свет из яйцеклеток штамма AР-400-БЮЗ, оплодотворен­ных в ретортах Мор­ского ведомства, то есть мат­ро­сы оказывались промежуточным про­­­­дук­том про­из­водства я так-та­ки не сумел вспомнить: под­воем или при­во­ем?                   

     На моем френче не было знаков различия, и матросы приняли меня за командированного мичмана. Это польстило моему самолюбию, хотя в действительности я числился временно призванным офицером запаса. Облокотившись, подобно ма­т­ро­сам, о пристенный столик, я достал пачку сигарет и закурил, не подавая особого вида. Ма­тро­сы смерили меня недоумевающим взгля­дом. Один из них попытался сделать не совсем внятное для меня движение, но в этот мо­мент до меня дошло, наконец, хитроумное уст­рой­ство не только камбуза, но и гальюна, и матрос остался на своем месте.

 

     Когда я вернулся к облюбованному мной при­­­­стенному столику, меня обступили матросы во главе с коком и потребовали сигарет. Они определенно осатанели от длительного рейда и запрета курить на судне. Моя единствен­ная пачка тут же исчезла. То там, то тут замелькал язычок зажигалки. Почему-то каждый, словно дикарь или ребенок, норовил щелкнуть зажигалкой сам, не собираясь прикуривать у соседа.

     Через полминуты матросы побросали сигареты и начали плевать­ся. Мне возвратили пач­ку. Сигареты у них загорались, но не дымились. Вскоре перестала дымиться и моя. Пос­ле того, как матросы побросали сигареты — она сразу сделалась совершенно безвкусной.

      Я сильно удивился тому, что от котлов, сто­я­щих на раскаленной плите, не поднимается пар.

    — Четвертые сутки вода в котлах не закипает, —  выпучив глаза, произнес кок. 

     Матросы дружно сделали неприличные жесты и послали кое-куда сухой паек и горячую окрошку.

     Так и не разобравшись в этих странностях,  да и не слишком любопытствуя на борту, я закончил путешествие, высадившись на острове Мокольм.

 

В тот же день подлодка затонула.

 

 

     Вот в ясную погоду я сижу в парке "Селд-Рок" среди секвой-подростков. Сильно пахнет земляникой. Рядом со мной —  бульварная газета "Плок" со статьей о секретных подлодках. По песчаным дорожкам прыгают зеленые воробьи и скачут розовые вороны.

 

     Да. Служебный пакет имел обычную форму, но я понимал: в нём не бумаги. От него исходил запах... Который? Да тот самый, земляничный. На острове я заметил, что в оберт­ке пакета появились пять-шесть рваных отвер­­с­тий, похожих на следы крупных гвоздей.

 

     Отчего взрыватели микроснарядов сработа­ли не сразу? Не из-за аномальности ли судна?

 

      Зеленые воробьи улетели. На секвойях расселись краснобородые ангелы, пристально уста­вили на меня огромные фиолетовые очи.

      Я проснулся. О-о-о-о! Где цветные виденья, и где черно-белые мысли!! Пред­меты струились, как дым.  Бу! Бу! Бу! Ля-а-а! Лодка уже шла под поверхностью воды. Слегка ощущалась качка. Еле слышно прозвучала электрон­ная склянка. О премерзкий запах земляни­ки! Не успел я протереть глаза и осмотреться — в настоящем пакете отчетливо защелкали пружины.

     Опоздал вещий со

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ШАПИТО

 

 

      В мае 1977 года, выйдя из подземного пе­ре­хо­да у метро, я заметила на пустыре ры­жие ку­пола. "Шапито линяет", подумала я и, продрав­шись сквозь толпу, внезапно оказалась рядом с торговцами в рваных до полного бес­стыдства костюмах. Торговцы были зе­ле­но­-­синие и дро­жали от холода. Один из них забрался в ска­­фандр. Неу­ди­ви­тель­но.

     На рыжем обгоревшем брезенте валялись без­делушки наподобие раковин-пепельниц. Рядом сто­­яли ни с чем не сравнимые редкостные цветы в ржа­вых банках из-под пиротехники. Шла бойкая торговля бусами, лентами, по­гре­муш­ка­ми для попсовиков и осколками стереоскопических зеркал. Блестящие ленты и ни­ти бус оборванцы вытягивали из канистр и резали на куски крохотными автогенчиками. Подобными "зажигалками" не пренебрег бы, наверное, ни один уважающий себя взломщик.

     Движения торговцев выглядели вялыми и замедленными, бусы необычно сверкали буд­то внутри них горели мощные маленькие лампочки. В очереди шла грызня, стремящихся пролезть без очереди дружно отпихивали. Я не сразу заметила, что и сама стою в очереди.

     Фроагменты стереоскопических зеркал не поль­зо­ва­лись успехом: они были доро­ги и предна­значались для гадалок, но некая солидная дама, стоящая по второму кругу, не отводи­­ла от своего осколка глаз.

     — Быстрее, девушка, покупайте! Сейчас ми­ли­ция придет! — услышала я ее озабоченный голос.

      Почему-то, возможно даже, из-за тайно­го стра­­­ха контрабанды, я отказа­лась от пе­ре­ли­ва­ю­ще­гося цветами радуги любезно вы­тя­ну­то­го куска бус и пока­зала на стоящий у канистры удивительный цветок в консервной банке вместо горшка. Зеленый торговец стра­даль­чески ухмыльнулся, посмо­трел мутным взгля­дом в сторону, откуда ожи­далась милиция, потом на меня и заломил чер­вонец.

     Я забрала банку. Ко мне пригнулся пожилой граж­данин из очереди и, постучав себя кос­тяш­ками пальцев по лбу, прошипел что-то назидательное.

     Дорогой я без конца останавливалась и любова­лась ра­с­тением: в середине его цветки на­поминали пестрых шмелей, по краям влажно блестели от сока, еще дальше — загибались в голубые с розовым шпоры. Ли­стья... Листья не походили один на другой, но в каждомизящные прорези, окошки, окружен­ные жилками-спи­раль­­ка­ми. Я не ска­зала главное! Запах! Это непередаваемый аро­мат волшеб­ной страны! Меня шатало словно пьяную. А но­востройки обычный советский "ман­­хеттен" почудились седьмым небом, когда я двинулась в их сторону.

 

      Дома меня чуть не хватил удар: попытав­шись пересадить растение, я не увидела корня, и уже заподозрила обман, как заметила, что, будучи вынутым из банки, оно не упа­ло, но вос­село на дивноватые подставки-крес­ла, да ма­ло того — уперлось в подло­котники. Габитус у это­го сибарита был изумрудно-иг­но­ри­ру­ю­щий.

    Не хочешь расти в земле заставлю колбасу есть! — ни с того ни с сего выпалила я.

       — Жирной колбасы не потребляю, – над­мен­но подпустив невнятный, но прозрачный на­мек, ответило рас­тение и, вскочив со своего места, бешено помчалось по комнате. Юр­к­нув во внезапно появившуюся на ровном месте щель, оно гнусно пискнуло и исчезло.

     А на его прежнем месте, воз­ник новый, совершенно другой цветок...

     Второе растение поражало нормальностью, отсутствием изгибов, абсолютно одинаковыми и регулярными супро­тив­ны­ми листьями. Правда несколько косовато торчал длинный лило­вый корень, зато как живая, смотрелась фу­раж­ка с золотой кокар­дой.

     К этому растению я почти привыкла. Существом оно оказалось довольно-таки сносным и в основном смирным! Никогда не капризничало. Вре­мя от времени выпускало розовые и желтые лепестки с гер­бами и водяными знаками. Говорило о простом и понятном. Сидело в земле крепко и уверенно.

     Однако к июлю растение сильно разрос­лось и не вмещалось ни в суповые горш­ки, ни в семилитровые кастрюли. Я обнаружила: по но­чам оно втайне от ме­ня бегает на общественную клумбу, усажен­ную бархатцами и настурциями. С каждым разом оно задерживалось там все дольше.

 

     Я обошлась без претензий, но между делом сде­лала заказ на бочку с крепкими обручами, а также на крайний случай купила стальной плом­бир и собачий ошейник

     Проклятое растение что-то пронюхало и на­ча­ло вянуть. В августе его пришлось выбросить.

     За лето рыжие купола у метро исчезли. Их разобрали дачники и растащили кто куда. В конце сентября я опять натолкнулась у подземного перехода на дрожащих от холода зелено-синих тор­говцев. Вокруг них — никакой очереди.  

     Прямо на мостовой ле­жали сработанные из ска­­­фандров акваланги и полоски рыжего картона, уты­канные про­зрачными жучками-паучками. На­вер­ное, пауч­­­ки эти гораздо хуже и мельче, чем те, что про­дают на толкучке у "Юного техника". Без микроскопа их хорошо не разглядишь!

     Больший успех имел сине-зеленый тор­говец, стоявший в стороне. По­дойдя ближе, я уви­дела стереофотографии ожив­лен­ных, на­пол­ненных толпами улиц античных городов. Некий приезжий пе­дагог сумел опознать Пальмиру и Ва­вилон. Его настойчивые попытки выяснить названия остальных городов не увен­­чались успехом: окружающие пожимали пле­­чами, а про­давец хмуро молчал.

      Мне понравилась фото­графия с изображением выводка саблезубых тигрят, и я купила ее. Надо было заранее знать, что сте­ре­о­изоб­ра­же­ние быстро портится! А, возможно, кадры сделали на кадрах. Через пару дней тиг­рята ис­чезли и на снимке проступили унылые приболотные заросли; через неделю на месте зарослей уже красовались свайные хижины и бритоголовые лю­ди в звериных шку­рах; еще дней через пять — деревянная мельница с крыльями от фундамента до облаков.  

     Вскоре сельский пейзаж безнадежно ис­­пор­ти­ли застройки небезызвестных домов сто трид­цать больной серии. Затем здания пре­вра­ти­лись в руины — предстало будущее пла­не­ты.

    Фотография перед вами. Смотрите на тепереш­нее изображение! Простой песчаный стерео­­холм!! Ни бетона, ни кирпичей.

 

     А эта задумчивая четырехглазая свинья еще сегодня утром не держала в зубах бластер!

 

 

 

 

 

МИСТЕРИЯ

(пьеса-ремарка)

 

 

     Просторная комната с колоннами и каминами заставлена всякого рода неуместным ин­вен­та­рем. Повсюду огнетушители. Над этой комнатой — другая, с обстановкой довольно тривиальной, если не считать того, что из четырех ведер на трех столах торчат гигантских размеров овечьи ножницы и не менее гигантские карандаши. Обе комнаты со­единены лю­ком, посреди люка — канат.

    По нижней комнате разгуливает долговязый мо­лодой человек и бес­престанно хихикает. Вышагивая, он высоко поднимает колени и каждый третий или четвертый шаг задевает коленной чашечкой за подбородок. С одного бока он действительно молодой человек, а с другого бока совершенно иное, причем фиктивное, нарисован­ное или глянцево-глиняное: абсолютно недодуманное ре­жис­сером.

     Молодой человек как будто предвкушает при­ближение оке­ана удовольствий, похлопывает се­­бя по бо­кам и иным местам. Он входит в азарт и начинает сшибать пинками стоя­щую там и сям неуместную мебель. Затем садится на качели. Качели совершают полузакончен­ные фигурные колебания. Возникает неотвязное ощу­ще­ние, что половину ко­лебаний съе­дает спрятанное за кулисами огромное животное. В правом дальнем углу самопроизвольно дергается и подпрыгивает зеленый занавес.

     В полу нижней сцены открывается ранее не­ви­димый люк. Из люка показываются чьи-то но­ги, затянутые в черное; ноги извиваются, то по­являются, то исчезают. Затем из люка вылетает, сохраняя вытянутое положение тела и изви­ва­ющиеся ноги, человек неопределенного пола в черном и красном. С дискантным криком он падает на сцену, успевая уцепиться одной рукой за канат.

     Долговязый молодой человек срывается с ка­челей. Однако его падение искусно разыграно.

     Раздается невнятная какофония. При очень силь­ном желании на фоне последней можно расслышать звоны колоколов, звуки удаляющейся ракеты с мощным двигателем, слова песни пья­ного и блатного хора, а именно:                       

     — Дееевооо, за-ря, бобо-роди-ди — ди — ди — ца — а — а! — В интонации пения присутствует, несмотря на неверное про­из­но­ше­ние, от­тенок очень византофильский, уважительный и до слез благост­ный или же, наоборот, некий богохульственный и даже порнографический, — разобраться семи пядей во лбу не хватит. И все-таки из зала доносятся угрозы, проклятия, эк­­ста­­тические всхлипы, слова молитв. Среди пуб­ликии поднятые кулаки, и блеск слез умиления. Атмосфера накаляется. Зри­тели вцепляются друг другу в волосы.

 

     Под звуки извергающегося вулкана на сцену выходит колонна мили­ционеров и пожарных. Хор замолкает. Милиционеры ловят, а пожарники жарят на костре жирного страуса, в которого как-то незаметно успел превратиться долго­вязый молодой человек с необычным боком.

 

     На сцене — трапеза. Ранее выброшенное из люка лицо неопределенного пола в черном и крас­ном тоже хочет взять кусочек страуса, но его не подпускают к костру. Обиженное, оно удов­летворяется тем, что рядится в страусовые перья.

 

      Наевшиеся пожарные забираются по канату в верхнюю комнату. Этот процесс медленен, — еще бы! у каждого пожарника из каждой под­мыш­ки торчит по огнетушителю. Милици­о­не­ры прыгают в нижний люк. Из люка доносится чихание, мурлыканье и зву­ки непонят­ной возни. Пожарные курят, бросают непотушенные спич­ки и недокуренные сигареты, много и хрип­ло кашляют и заодно раз­би­ра­ют, режут ножницами огнетушители. Раз­­бирают они их неумело и край­не вяло, задевают локтями за различные предметы и с громом их роняют, чем-то обливаются.

 

      Из нижнего люка доносится крик и на сце­ну летит второе лицо в черном и красном.  Вто­рое лицо быстро оправляется, держа в руках писсуар таким образом, что невоз­можно распознать, какого оно пола. Отбросив наполненный туберозами писсуар в сторону зритель­ного зала, оно пытается отобрать у первого ли­ца стра­у­совые перья. В ход идут разнокалиберные атрибуты неуместной обстановки. Один из атрибутов, попав в плохо потушенный костер, начинает интенсивно гореть, притом струя дыма от него избирательно повернута в сторону верхнего люка, вокруг которого сидят пожарные.

 

     Пожарные с профессиональным интересом ве­село принюхиваются. Постепенно на их лицах появляется озабоченность! Испугавшись возгорания каната, по кото­рому они взобрались, пожар­­ники вытягивают его наверх, роняя эма­ли­ро­ван­ное ведро в люк. Ведро подобострастно улы­ба­ется и, подчиняясь закону Нь'ютона, летит вертикально вниз и ударяется о сцену.

     На сцену выскакивают милиционеры в поис­­ках непорядка. Ведро, подпрыгивая на ручке, кланяется им. Его отшвыривают пинком в ту сто­рону, куда улетел писсуар. Увидев, что канат исчез, милиционеры настойчиво требуют его опущения. Покрытие сцены, источая дымок, постепенно занимается. Опасаясь за свои туники и пан­талоны, первое и второе лицо неопределенного пола пытаются спрыг­­нуть в люк, но один из милиционеров вовремя хватает их за ноги. На­чинается борьба с брыканиями, лягани­ями и спец­при­емами. Остальные мили­ци­о­не­ры пререкают­ся с пожарными и участия в ней не принимают. Не выдер­жав, один из них без всякой команды принимается стрелять в верхний люк. Ноль реакции! Пожарники начи­на­ют писать карандашами за уша­ми друг у друга. Канат так и не опущен. Зритель­ный зал в дыму.

   Один из милиционеров, зычно призвав на помощь Аллаха, берет ог­нетушитель и направляет его струю в верхний люк. По случайности пожар тухнет. На по­жарников находит паника. Они швыряют в правоверного милиционера разобранные огнетушители и тем пытаются от него от­биться. Блюститель порядка ловко лавиру­ет, отплевывается от серной кислоты и остается невредим. В суматохе из верхнего люка выпадает канат. Окан­то­ван­ным латунным концом он ударяет милиционера по виску — тот падает замертво. На его лице блаженная улыбка. По­­­хожая на гурию, Раз­рушительница наслаждений и От­вра­ти­тельница страданий принимает истинно правоверного в свои объятия и, ступая по воздуху, уносит его прямо на Небо. Обрадо­ванные появлением каната, милиционеры друж­но взби­раются наверх.

 

     Не заметив Отвратительницы страданий, пер­вое неопре­деленнополое лицо вызывает неотложку. Не­отложка отвечает, что она уже отложена, и что вообще сегодня санитарный день, про­рыв канализации, распрямление рыболовных крюч­ков и бра­ди­кардец автомобилей.

     Пожарные, запоздало обнаружив наступ­ление, едва успевают захлопнуть люк. Самый верхний милиционер, получив от крышки люка травму, падает вниз. Несмотря на такое об­легчение, канат не выдерживает тяжести ос­тальных и обрывается. На сцене образуется куча, быстро порастающая страусовыми перь­ями.

     Поросшая перьями куча превращается в гигантского страуса, величиной с жирафа. Страус-жираф прошибает головой люк и на­чинает клевать и жевать пожарников, быстро увеличиваясь в размерах.

     На спину страус-жирафа с большим тру­дом с помощью пожарных лестниц забираются лица в черном и красном.

 

     Страус-жираф ломает сцену и все ее пере­борки. Из-за кулис выкатываются мощные ко­лобки с телескопическими ушами и исчезают за пре­делами пятен света. Сыпятся огнетушители, овечьи ножницы, гигантские каранда­ши и хи­хи­ка­ю­щие эмалированные ведра. В дружном сопровождении этих предметов страус-жираф направляется в зрительный зал. Зал трепещет от восторга. Ряды пустеют. Занавес потихоньку опу­ска­ет­ся, а, опустившись, ос­та­ет­ся-­таки неприлично не­до­опущен­ным и даже чуть зад­ранным,

    

     На улице страус-жираф запутывается в элект­ри­чес­ких проводах и падает, внося бес­порядок в коммуникации. На падшего страус-жирафа на­бра­­сывается толпа и жадно рвет страусовы перья. Выпавшие из огромной туши мили­ционе­ры и пожарные гонятся за их облада­телями.

    

 

     Лица в черном и красном маршируют по кры­­­ше отъезжающего троллейбуса, держа в руках по букету перь­ев.

 

 

      Голос диктора-робота:

 

     Поступила неожиданная новость с космической станции. Осталось две минуты до падения Луны в Средиземное море...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

G

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

СТРУННЫЙ СЛУЧАЙ

 

 

 

      Белый шум пропал. Возник розовый плеск. Обитатели Арфы мгновенно потеряли источники существования. Ученые лежи за­стучали пиморами по жиропам. В лежиных булавкокках не укладывалась мысль о том, что белый шум когда-то исчезнет.

  Некий седауплис решил приспо­саб­ли­ваться. С чего начать, он не знал и поэтому сделал очень неприличную вещь, а именно: грэ... хэ... брэ... Об остальном умалчиваем, дабы никого не развращать и не извиняться за выраже­ния.

  Конечно, из-за таких деяний скафандр се­да­у­плиса прорвался, а молекула существова­ния упор­хнула. Надо понять удивление седауплиса, когда оказалось: можно жить без ска­фан­дра и су­ществования и пе­ре­дви­гать­ся с помощью голых пимор по струнукам и синаузукам.

  Задохнется идеобормот и изранится зло­пы­хали лежи, — испустит сияну в однотерцие.

  Лежам поддакивали строестои, ходиманты и седауплисы. Умиранды молча­ли. Пом­чаль­ни­ки не могли остановить­ся и разобраться в происшествии.   

  И все же аномального седауплиса обоня­ли с любопытством и удивлением. На многих на­шла строестоевость. Только несколько седау­пли­сов сделали — не скажем что — и стали рвать скафандры. Вместе с кусками оболо­чек от­­ры­вались пиморы, ранились жиропы, но ус­пех се­дау­плисов был грандиозен. Их дей­стви­ями заразились помчальники и сразу вызвали реакную цепнацию.

      Здесь в обоводах понеслась дурабанда:

  Немедленно прекратить грэхэбрэние! сквозь­струнно вспыхнул Главный верхораж. — Попытка жить на одной арфе с розовым плеском есть измена папизне! Дружно положим жиропы за наше плавное прошлое! Да не ступят наши пиморы на жучные нам струнуки и синаузуки!

  Верхораж пронзительно свистнул и отдал сияну вакууму.

 

  Грэхэбрэнувшие помчальники и седауплисы с иро­нией в тычинах обоняли блендец верхоража. Их испорченная сияна совсем отвернулась от запонов претупений и препонов стыдомления.

  — Без препонов стыдомлений мы достиг­нем раступений! — пели они.

  И голые пошли вперед под бледно-про­зра­ч­­ным зламенем, забивая зарницы зу­да в про­пле­шины плюгавой памяти.

  Плеск всклекотал. Ширнул в ничто. Тиши­ной взорвался. В шушмаре зашевелились червями бес­ша­баши. Кло — ко — то! Ти — ре — но — мо!

 

  И куда-то исчезли седауплисы, далеко ум­ча­лись помчальники, перевелись лежи. Остались пшикхоллы, строестои и умиранды.

   

 Пшикхоллы продавали люфтшпендих и ко­ло­фрондили.

 

     Строестои — строестояли.

     А умиранды смердили и смердели.

 Таков был самый шикарный та-акт пре-лю­дии.

 

 

 

 

ПЕРЕЛОМ

(этюд)

     Над Ленинградом горела звезда по прозви­щу Солнце. На Садовой дымливое пламя лени­во по­жирало крышу стоявшего трамвая. Гряз­ный водянистый снег чавкал под ногами прохожих, щуривших глаза и морщив­ших постные лица.

 Напротив трамвая у Садовой, 36 надолго застыл сбежавший из психинтерната юро­ди­вый. Юродивый улыбался, тихо повизгивал и с видом только что родившегося, но очень умного пингвиненка глядел на мир. Поминутно он подносил к губам или глазам зелёную рамку из дет­ского набора для пускания мыльных пузырей, то пустую, то с радужной, то с матовой мыль­ной плёнкой.

     Тем временем чрезвычайно приличный, сма­хивающий на корюшку мужчи­на переводил через до­рогу ветхую старушку в блокадном паль­то и дореволюционной шапочке; некогда знаменитый, но ныне спившийся футболист в тридцать шестой раз повторял свой обычный маршрут от "Мет­рополя" до Садовой, 72, и обратно; оживлённо глаголя, шли гуськом пятеро респектабель­ных лиц южной национальности. Лица эти кутались в воротники и трехчасовую щетину, кри­вили мохнатые брови и, перека­шивая усы, отпускали междометия, слег­­ка отдающие чем-то непристойным.

     Один из южан, интенсивно жестикулируя, слу­чай­но отвёл в сторону обшарпанной стены руку и обронил из подмышки на снег розовую ко­жа­ную перчатку. Перчатку тут же подобрал и спрятал в карман ханыга, неожиданно выскочив­­ший из пропахшего пармскими фиалками подъ­езда. Ханыгу чуть не сбила с ног хихикающая, надрывающая живо­тики команда пэтэушниц.

     Хихикать пэтэушницы начали еще два часа назад, и два часа назад забыли причину своей весёлости, но непрерывно подкрепляли её новыми резонами. Последними поводами к смеховой гимнастике послужили сексапильные, сек­со­мо­бильные проявления южан, выражавшиеся в дви­жениях рук, голов, усов, а также — в новых меж­дометиях. Бежавшую медленнее подружек, карапузеньшую пэтэушницу самий лютщий, са­мий усатий, самий тёлстий юзанин пац­ло­вал в нос, ушу и шею.

 

 

     Звезда по прозвищу Солнце как-то незамет­но исчезла, по небу поплыли быстрые дымки клоачных оттенков. Серый снег и серое небо смешивались в единую субстанцию — мир терял избыточные измерения. Стали зажигаться окна домов, выплескивая наружу новые диссонансы, подчер­кивая мрак и вызывая новую не­объ­яс­ни­мую неуютность, одичающую отчуж­денность. По­шел лишенный сне­жи­нок снег по­полам с дождем. Вокруг мелькали не люди, а невнятные силуэты курткистов, плащистов и пальтистов. От туш автомобилей веяло металлическим холодом, из­морозью и одномоментно паром и влагой. Еще неспящие, верно, помешанные, на­халь­ные го­лу­би в ослеплении бегали у ног идущих и почему-то напоминали потерявшим лиловость мок­рым и бес­форменным опереньем о гре­хе и пороке.

  

     Порождаемые транспортом шумы отражались от стен домов, глушили друг друга и почти не ощущались, создавая небывалый раковинный фон, дыхание, слуховое осязание, общую волну, проходящую через кости, камень, землю, светила и тончайшую границу этого мира.

 

 

     Все звуки вдруг перекрыл очень знакомый, но непонят­ный скрежет. Ухнуло что-то громадное. Где-то что-то звенящее, чмокнув, упало в нечто вулканно-булькающее. Пригнувшись к земле и воздев вверх пасти, самозабвенно завыли собаки, почуяв только им доступные инфразвуки. Наиболее предусмотрительная пуб­лика при­нялась метать под язык таблетки ва­лидола... Затем донельзя естественно и гармонично взды­бился над пространством и временем всхлипывающе-за­са­сы­ва­ю­щий контраль­то­вый гул.

     Схватившись одной рукой за телебашню и упираясь локтем другой руки в Кронштадт, пья­ная душа города стерла надоевший грим а-ля Паль­мира и, торжествуя, растоптала бе­тон­но-блоч­­ными протезами корону Санкт-Пе­тер­бур­га. Гля­дя на свое отражение в озоновом поясе, демонстрируя семи небесным сферам щегольские сле­ды тлена и проказы, душенька разверну­ла изглоданные молью крылья и старчески потянулась.

     Шамкая голодными ртами, из её пор вылетели души преставившихся в блокаду, облепили липкой массой фонари, окна и рекламы. То­щие души, ввиду своей многочисленности, заметно поглощали свет и меняли законы его преломления. Облучившись, они бросились прочь — наблюдать ревнивым зраком за мусорными бач­ками и помойками, ловить тонкий кайф в красе и корчении алиментарной ди­стро­фии.[1]

     Ретировались в страхе нарушившие режим го­луби, выгнули спины коты и зажгли глаза предохраняющим от призраков изумрудным светом. Лязг­­нул копытом конь под Медным всадником, попытались восстать тысячи при­зраков подревнее, но застыли в бессилии, стиснутые тя­­го­мотиной дления длительностей и мерзостью кри­вой прямоты.

     Ушла волна необычайных восприятий. Про­мча­­­лись два милицейских "козлика" и "чер­ный во­ронок". Где-то мигала "скорая", с проспек­­та доносилось дружное гудение и бзеньканье буль­дожьей своры пожарных автомобилей.

     Из-за нового часа пик неимоверного наплы­ва голодных и жажду­щих, стали спеш­­но закрываться бормошковые. В двери этих заведений, забаррикадированные стульями, неуемно тыка­­лись суконные физиономии недовольных подозрительных личностей. Дру­­гие недовольные, с фи­зио­но­ми­ями также не для калашного ряда, нетерпеливо поджидали куда-то исчезнувший тран­с­порт. Кое-кто пытался останавливать машины частников. Кое-кто кру­тил баранку и давил толчковую ногу голосую­щим. Кое-кто сидел до­­ма, принимая дозу телевизионной отравы или даже коктейль из прерываемых тресками и замирани­я­ми голосков ино­вещания. А некто из числа самых уш­лых, самых умных, самых счастливых ничего не чувствовал, не спал и не бодрствовал, поскольку не пожелал родиться.

 

     Звезда по прозвищу Солнце неслась вокруг галактического центра, шелестела магнитной сбруей, увлекала планеты и чуть отстающее облако Оорта. За облаком неслось черное Противосолн­це, а за Противосолнцем — утыканная носами любопытных и осколками летающих ночных ва­зонов Антиземля.

     От Парагвая до Плесецка и от Плесецка до Парагвая земной шар светился зеленовато-го­лу­боватым светом, мерами потухающим, мерами

ускользающим. Лишь дряхлый труп Карельской геоло­гической платформы с ат­мос­фе­­ра­­ми, водами и землями смотрелся во всех ракурсах как серый плевок. Прекрасно выглядела Америка, и Северная и Южная. Правда, кишащая гадом и гнусом сельва бассейна Амазонки производила впечатление зеленой немочи и кисло-медной от­равы.

     Энтелехия биосферы вздыхала. Терзаемые кош­марами мягкой воды мол­люски Невы и Амазон­ки завидовали собратьям из Миссисипи, Нигера и Хуанхэ. А столь же мучимый геморроем и раз­мягчением мозгов НС, сидящий в филиале никому не ведомой обсерватории, некстати задумался о летаю­щих вазонах, забро­сил портупею на топчан, уставил взор на запад и упустил ред­костное небесное явление, объясняющее суть при­роды...

     Что-то лязгнуло. Нечто ухнуло. На долю се­кун­ды осветился воз­дух, почувствовалась теп­лая волна, сейсмические станции зарегист­ри­ро­вали слабый толчок, память и история не­мно­го изменились, обновились экспонаты в музеях, записи в документах, роза ветров обле­тела, в сновиденьях ночь снеслась...

     Наутро распадающиеся трамваи пошли ми­мо ожидающих в другие, чем прежде, парки, южан на Садовой заменили скандинавы, а хихикающих пэтэушниц девицы, отчисленные за избыточную весёлость с филфака. Ханурики на углах дымили хабариками с иным табаком, вели светские раз­говоры о новом хабаре и сосали лось­он из пузырьков с другими этикетка­ми.

     Тем временем юродивые зашагали, размахи­вая вышедшими из моды дипло­матами, всем довольные и на всё злые, но себе на уме.

      И главный юродивый предстал зрению. Вновь оку­нул рамку в раствор мыла.

      Виват, Будда!

 

    Комментарий. Речь идет об изнаночных сто­ронах душ. Лицевые, героические их ипостаси пор­хают в эмпи­реях.

     Когда-то и душенька-чухонка имела лицевые сегменты, вернее, сестрёнок блистательных, цар­­ственных, но они жили недолго. Слабы они оказались для большого и страшного государства, да и небезгрешны.

     Так, одна из них, ещё свеженькая и мо­ло­день­кая, подмочила крылышки в Цусиме, убила ми­нистра, будто бы опорочила себя на международном поприще. Другая сестрица, постарше, про­играла Крымскую войну, продала Аляску за пару блёсток в северном сиянии, а в 1908 году в извращенной форме совоку­пилась с Тунгусским метеоритом, когда тот летел, прикинувшись электронным облаком, по разным направлениям сразу и Тунгусским ещё не звался. Но нет! Нет! Молчание! Иначе многое что порассказать при­дется.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

R         R

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

СУП  ИЗ  ТОПОРА

 

 

    Остановился у старухи один солдат пере­но­чевать. Издалека он шел, триста вёрст прошел. Устал, отощал, день-ночь форменный кафтан не снимал, шило-мыло отдал, ведро водки за время пути выпил. На странноприимные дома да по­­стоялые дворы полушек жалко. А дорожный документ сей­час никому не указ — любой норовит вонюче­го солдата вон вытолкать.

    Хорошо, конечно, переночевать под крышей, но ведь и есть ужасно хочется.

     — Дай мне, бабка, харчей каких-нибудь", говорит он старухе.

        Что же тебе дать, солдат? Нет ничего такого. Гости ушли. Одно сжевали, другое с собой унес­ли. Коли можешь — беги догоняй.

      — Устал я. Путь далёкий прошел, не могу бегать. Приготовь здесь.

     "Из чего приготовить, мил-сударь? Неурожай был, зима прошла. За зиму всё съели. А что не съели, то жук источил, мышь изгрызла, приказной забрал. Не из чего готовить".

     Солдат — хвать по лавке пустыми ножнами от про­данного цыгану палаша: "Дай мне по­есть, баб­ка! Не дашь — исправника позову". А сам туда заглядывает, сюда заглядывает и носом водит — пахнет чем-то вкусным в доме. И тем пахнет, и сем, да не взять припасов. Спрятала их старуха, едва солдата завидела.

     И-и-и! Много разного солдата, да монаха, да иного бродяжного люда по дорогам ходит, на всех не наготовишь, не наваришь, скотины не нарежешь.

      А солдат-то носом водит, да туда-сюда зыркает. Того и гляди пустые чугунки съест и гли­­­няным горшком закусит. "Дай, бабка, пожрать, а не дашь — в казенную избу тебя кинут".

     Боится старуха той избы. Страшно ей, но за щи с поросём и того боязней. Родной сест­ре и то, бывало, в рот заглядывала, когда та его за обедом разевала, ложку поднося. А тут солдат пришлый, вшивый. Черт его принес!  

      — Нет у меня ни крошки, мил-сударь, — твердит старуха. — Бедна, больно бедна стала, — причитает, розовый платочек с цветочком подносит к глазам.

     Как заметил солдат цветочек на платочке, жал­­ко ему стало старуху. И отвязаться от нее решил. Да тут у солдата в животе забурчало. Оби­дел­ся он за живот свой скромный, под­ка­чав­ший, скоромного давно не имевший.

      — А чем же пахнет у тебя, иродица змиева? Трахтир целый. Али харчевня? 

      — Ох, не пахнет, не пахнет, запела тонким голоском старушенция. — Разве кот Симе­он под лавками крутится — уж не чую я котового промысла, да козлик у меня жил беленький, да трава висит в мешочке ивахницкая, от девяти мук лечащая, да цвет очный голубой рас­тет на окошке, да лампадка в углу, да свечка церковная.

 

 

 

     — Покажу я тебе свечку церковную! — вы­палил солдат и принялся шарить по полкам, да в темные углы заглядывать. Ничего не на­шел солдат. Хитро старуха свои яства спрятала.

      — А почему сено за печью? — сунул туда ру­ку служивый.

      А там — кадка, семью тряпицами завязанная.

      Снял он тряпицы, а под тряпицами брага буль­ка­ет, пузырится. А за кадкой что! За кадкой! Штофы, штофы, штофы! Налил солдат себе в круж­ку, выпил раз — очень приятно, вроде бы отдает корнем вишневым; выпил еще и брагой запил. Только закусывать нечем. Пуще прежнего есть захотелось.    

        — Дай мне, бабка, закусить, — говорит.

        — Нет у меня съедобного, мил-сударь, — по-прежнему отвечает старуха.

       Видит солдат, прислонен сбоку к лавке то­пор. Гм... вроде бы топор. Так себе топор.

       — А это что? А говоришь, нет? Как же "нет съедобного", когда инструмент есть?

       — Есть-то есть, да не будешь ты его есть! — смеется старуха.

 

 

   Потыкал солдат в сталь пальцем:

       — И правда, твёрд он у тебя. А не беда! Мы его разварим, мы из него суп сварим. 

        — Чо? Чо?  — изумилась старуха.

        — Ох, туга ты, старая, на ухо. Я же внятно сказал: "Мы его разварим, мы из него суп сварим".

         — Ги-ги-ги! — засмеялась старуха. — А солдат-то, оказывается, дурак!

        И про себя подумала: "Ой, что дальше будет, что будет дальше! Снадобье моё в том што­фе на шпанской мушке да листьях белены на­сто­­яно".

 

     А солдат опять из штофа налил, выпил и бражкой запил. Плеснул в лохань воды и принялся топор мыть. Мыл он, мыл топор, щеточкой водил, щепочкой чистил, белым рушничком протирал.

      Устал от труда. Опять беленной тин­ктуры на­лил, выпил и бурлящей бражкой запил. Положил в большой чугунок топор топорищем вверх, бухнул туда из деревянного ведра воды, поставил чугунок в печь и принялся рогачом раскалённые угли сгребать.

      — Окаянный! — Заорала бабка. — Топорище сожжешь!

 

      А солдат окосел. И слушать бабку не хочет:

     — Иди, ты, старая! Топор съедим, ножом тебе новое топорище выстругаю! Будешь миловаться с ним, сколько захочешь!

      Не успела вода закипеть, а дурак-солдат уже воду пробует: 

      — А суп — на славу, — говорит, — да соли бы немного.

     — Ишь ты, соли! Питерхбурх здесь нашел, магáзины на каждом углу! Соль купцы привозят один раз в год! Не запас, так соли и нет! А прошлый-то год купцы мимо, по другой дороге, проехали. Вот тебе и соль!

     Вода один раз булькнула, а солдат опять про­­бует:

      — Хорош суп, да крупы бы горстку.

      — Ну и лоб же у тебя, солдат! Как у дé­ви­цы память! Сказала я тебе: крупу мышь съела!       

 

 

     Вода закипела по-настоящему. Попробовал солдат еще раз:

     — А суп-то на диво удался! В него бы маслица немного.

     — А чо ты пробуешь, да пробуешь! У рогача палку сожжешь, а новую делать не из чего!  Маслица? Какого, тебе, маслица! Корова на тро­­ицу померла!

     — Ну, что ж! — говорит солдат. — Придется мясной суп делать!

     И пытается топор из чугунка доставать.

     Испугалась старуха — и убить могут, перекрестилась и дала солдату просимое. Засыпал всё солдат в чугунок, поварил и в четвер­тый раз пробует. "Эх! Отличный суп! — восклицает. — Да шашлыка к нему не хватает!

      Помянул солдат имя деда своего, ушедшего давно к раскольникам, пожаловался на свое си­рот­ство да солдатство, вытащил топор и зарубил старуху, а через пару мгновений почувствовал сухость во рту, ослеп и упал замертво.

 

 

*       *

 В деревне никто о старухе не думал. Несъеденный суп покрылся льдом в вымерзшей печи.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

КАК  ТОГДА  БЫЛО

 

 

     Красив и статен принц Арунский, но рохлей прослыл и мямлей. Не мог он сделаться королем! Где ему пронзить копьем шею драгого тес­тя! Или проглотить трех ядовитых черных жаб, ото­рвать челюсть у цепного белого пса и промчать­ся с ветерком на пьяном огненном змее!

     Надоел принц Арунский доброму молодцу Бе­лисею послу страны Арун, и жене его пос­лице Кики-Маре...

    

     И пребывал однажды принц Арунский в по­лу­нощном царстве Лавянском, и был на обретище под холмом Ибирским, где стояли мно­гыя и разныя шалаши принцессы Бастланской-Ла­вян­ской.

      Бледна и строга явилась прекрасная принцес­са Лавянская, ибо последнее ей предстояло игрище. Сто­нали от ожогов змеи-скоморохи, про­­кли­на­ли что мочи принцессу и мать её Царицу — Ве­ликую лисицу, и отца её Слизняка Улит­ковича, царя подблюдного, царя при­блуд­но­го, пи­щу скворцов и ворон, жреца обритого, кро­маря недобитого, князя храповецкого. Лаяли и рычали здоровенные мохноногие белые псы, прокусившие паль­цы у претендентов.

     И слышался шум многыя племена и роды раз­­ныя. И одежды всевозможныя, стогн застилая, пол­ни­ли глаз пестротою. Вдруг ахнула толпа, под­винулись ряды, праздник творящие. Это почу­яли псы белые вещие неладное, в один миг взбе­сились, запрыгали по клетке, разом цакнули зубами по медной решетке — и не выдержала медь. Бросились псы на царя Слизняка Улит­ковича, разорвали его и помчались с лаем мимо бородавчатых черных жаб, опрокинули их кадку и были таковы.

 

     Завыли волхвы волхонские, бы если от колдов­ских мух полавских-недодавских и блох не­ло­вых псовых, упали на колени перед серым ис­ту­каном каменным, жертвенной млад­ше­брат­ской, да ворожеской истрогемской кро­вью залитым. Разгадала знамение принцесса Лавянская, расступил­ся народ перед ней...

 

    Только принц Арунский ничего не понял и остался стоять стоймином стойбищным, кутер­ме­сом, аршин проглотившим.

 

      Спус­калась с холма принцесса Бастланская­-Ла­вян­ская, затягивала на шее удавку жемчужную, но забрали удавку волхвы волхонские. Оглядывалась принцесса направо, оглядывалась налево, шла через толпу. Замети­ла красивого принца Арунского, стоймином стой­бищ­ным стоящего, наш­­ло на нее просветление изнебесное, взяла она этого бес­путного и безмогого сына короля Арун­ского за руку и повела к волхвам и царице. Прыскали волхвы волхонские принцессу и прин­ца красной водой мертвецкой и зелёной во­дой живецкой. Да, видно, перепутали они во­ды эти...

 

     Но засияла Царица — Великая лисица, сняла корону и отдала принцессе. Направились, как положено, принцесса и принц к послу грозной страны Арун доброму молодцу Белисею.

     А принцесса так и плакала от счастья, забыла от радости умения ворожбиные, заклятья змеиные, говоры голубиные, а принц словно по­пер­хнулся, словно проглотил камень твёрд ши­ро­кий, молчал, будто позднеосенний карась кур­­­ка­нув­­ча­тый.

 

     Посмотрел добрый молодец Белисей на пре­красную принцессу Лавянскую и статного прин­ца Арунского, захохотал диким хохотом, засвистел буйным посвистом, достал меч-кладец — одним махом отрубил головы принцессе и принцу. Вздрогнул весь народ, а волхвы задрали на себе одежды непристойно и принялись громко бормотать, бормотать, при­бор­матывать и в голые жи­воты себя бить.

      Но, срубив головы, поймал добрый молодец Белисей на лету злат-дамьянт корону, а во время бормотания жрецового надел на макушку жены своей Кики-Мары... Что делать? Какие здесь еще речи молвить? Задудели волх­­вы в трубы труанские, и Царицей Лавянской стала Кики-Ма­­ра.

 

      Похлопал Белисей себя по плечам молодец­ким, запряг змеев-скоморо­хов в колесницу, по­мчался что есть мочи; изловил мохноногих белых псов и засунул им в глотки кожу ядовитых черных жаб. Издохли псы, и челюсти у них отвали­лись.

     Собрал Белисей найденных тридцать на десять слиз­­ня­ковичей и раздавил их сапогами подкованными.

 

     Помолились все идолам каменным и принесли жертвы кровавые, зака­тила новая царица пир на весь мир, на весь сыр-бор и понтир.

    

      Собралось там сто сорок царей да королей.

 

      И я на том пире был; пел, плясал, плевал и блевал, нагой гулял; оказался одиннадцатым в очереди к шалашу Царицы, бывшей послицы, катался верхом на безухом, безносом и безглазом ца­ре-дураке-слизняке, прежнем молодце Бе­­лисее. Мёд и пиво пил — по бородище текло, а на пуп и уд не попало.

 

 

 

 

 

 

 

 

R       R

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

НАПАРНИЦА

 

 

     Сто сорок восемь перпендикулярных лет на­­зад Вера Петровна Ветлицкая была белой ла­бо­раторной мышью, впрочем, не совсем бе­лой — кто-то из прапрадедушек этой ее ипостаси имел на спи­не небольшие крапины. Потому к чистой линии Веру Петровну — мышь — не отно­сили, отбраковывали и использовали только для особо варварских при­кидочных опы­тов. Вследст­вие таких обстоятельств, Ветлицкая в своем мышиной бытии пережила собратьев и умерла своей смертью, а не оказалась забитой, вскры­той и брошенной в мо­ро­зиль­ник-нако­пи­тель.

     Правда, внешность у Веры Петровны (в мы­шиный период) отличалась множеством чрез­вы­чай­ных изъянов: уши были надорваны и висели, бока безобразно раздуты, а шерсть во многих местах не росла.

     Теперь, в очередной раз став человеком, Вера Петровна сама ко­лола и резала мышей, забивала их и бросала в морозильник. Бока у нее отнюдь не раздувало, уши не висели, а шерсть (Как ее дели­катнее назвать? Волосами, может быть? Но тогда тему вообще надо закрывать и детёнышам нашим сказки про мы­шей или, на­оборот, про людей не рассказывать!), так вот, шерсть у нее выглядела вполне нормальной, человеческой. Приходилось со­жа­леть об одном досадном про­ма­хе сверхземных сил: Вере Петров­не в период людской жиз­ни — читатель позже поймет, в чем дело — не доставало настоящего хвоста. А мы знаем: бесхвостое су­щест­во — не совсем нормально. И Вера Пет­ровна пользовалась чуждым ей сто­ронним хвостом. Лучше бы она вообще его не прицепляла! Абсолютно не то, что надо! Зато усы у Ветлицкой — опять мы извиняемся перед ранимым, впечатлительным или просто нетерпеливым читателем — зато усы у Веры Петровны, в ее бытность человеком, отличались необы­к­новен­ной рыжиной и сверхпокоря­ю­щей ком­му­ни­ка­бель­нос­тью. Из-за последней Ветлицкой даже не хо­телось жаловаться на судьбу.

 

     Так-то оно так, но с недавней поры Вере Пет­ровне стало казаться: сама она есть не кто иная, как белая лабораторная мышь, ныне прожи­ва­ю­щая в институте, очень знакомая, которую, отличия ради, называли "Та мышь". И, конечно, были у Той мыши надорванные уши, сва­­лянная шерсть, раздутые бока. Наступило время, когда Вера Петровна стала видеть Ту мышь и снаружи, и сразу изнутри Той мыши, а ино­гда себя большую, страш­ную, рядом стоящую. А узнавала Вера Петровна себя не по ли­цу, но — по дырочкам, которые химические реак­тивы про­жгли на рукавах белого халата, реже по ажурным фигуркам на колготках.

 

     Двойное, тройное, четверное восприя­тие — не из приятных. Задавала Вера Петровна себе вопрос: "А где я нахожусь в данный момент?" — и не могла ответить, и голова кру­жилась у Веры Петровны.

     Дома Ветлицкую стали попеременно мучить или нелюдские воспоминания о том, чего вроде бы никогда с ней не случалось, или кош­мар­­ные сновидения с беспрерывной мышиной возней, писком и довольно чув­ст­ви­тельными уку­сами. А по утрам она нередко замечала на себе синя­ки. Синяки так себе, слабые, довольно быстро исчезали, но если вна­чале для этого требова­лось минут десять-пятнадцать, то позже кожа стала вос­­станавливаться только минут за тридцать-со­рок.

     Верочка Петровна терпела, терпела. Но од­наж­­ды, в два часа ночи, вскочила с кровати и в припадке безумства принялась энергично грызть край приоткрытой дверцы шкафа, после чего наброси­лась на материю, которой была обита спинка дивана. В сознании Веры Петровны четко обозначилась мысль, что она делает не то, а надо делать другое: наперекор всемусроч­но прогрызать туннель на кухню! Это и потребно!

     На кухню немедленно прогрызаться! Почему раньше не догадалась! Зачем здесь торчать!

     Стремясь попасть на кухню сквозь стену, Ве­ра Петровна подняла ди­кий шум, свалила картину, с полки посыпались книги.

 

      — Ты чего? — рыкнул привставший с кровати заспанный Вася — дружочек-хвосточек, любов­ник-половник, которого Вере Петровне при­­ходилось держать за отсутствием лучшего. При­ве­ла рыжеусого когда-то из гаража себе на беду. Ни соображе­ния у него, ни образования, ни воспитания, а культуры — ноль сотых, ноль тысячных. Хвостом искусственным смотрелся Вася, устройством для удовлетворения, э-э-э, тихих и громких дамских по­­треб­нос­­тей, но, к сожалению, далеко не всех. Много раз за-мыш-ля-ла Вера Петровна от него отделаться, да как-то не получалось. Знакомым такой хвост стыдно показать, подруг из-за него по­те­ря­ла.

    

     — Ты чего? — жмурясь от света включенной настольной лампы, опять заорал Вася. И очень неин­теллигентно возгласил в своем духе о том, что он даст сейчас Вере.

     И успокоилась Вера Петровна одной половиной мозга от пошлой матер­щины, а другой — обозлилась. "Ох! Будь сейчас Вася в клетке, в ла­бо­ратории, вот бы я ему показала, вот бы проу­чи­ла!"

 

      Днем Ветлицкая призадумалась о способах избавления от ниоткуда взявшейся двойницы: та должна или прекратить приставания, или умереть сво­ей смертью. Ведь не могла Ветлицкая за здорово живешь убить свою оборотную лич­ность эфи­ром или хлорофор­мом! Ничего не при­думав, ибо распо­ря­жаться секрет­ной жизнью души — вне че­ловеческих сил, Вера Петров­на умело отвела прутья у клетки для канарейки, ловко обшила белой жестью буко­вое дно, без пайки и клепки вернула прутья в преж­нее положение, закрепила всё тонкой свин­цовой полоской и посадила в обновленный домик на­сы­лавшую страхи негодницу. За­поз­дало сообразив, что на работе зве­ря держать нельзя, а дома — тем паче: вопрос — не для понимания глупого Васи, Вера Петровна почти машиналь­но прибыла на стоянку междугородных автобусов, подобно сомнамбуле до­ехала до ос­та­новки "по требованию" с названием "Сос­нор­ки" и там выпу­сти­ла мышь. 

 

     Зачем Ветлицкая освободила капризную жи­­­во­тину в этом месте   недостаточно ясно! Кро­ме лягушек в окрестностях и под­валах домов тамошних деревенек иные твари не проживали, а населенный пункт, имя которого носила оста­нов­ка, таковым не был, поскольку года три назад вымер.

     И все же Ветлицкая по­­ступила правильно. Не прошло и недели со вре­мени освобождения мыши, как ноч­ные кошмары прекратились, а в сно­­видениях стал являться лунный свет и залитая луной водная гладь с рогозом по сторонам. Новые снофильмы дарили Вере Петровне вольный мир, наполненный ве­ликим покоем, и излучали своей нежной духовной материей под­ходящую ночному пейзажу музыку: то ада­жио состенуто Бетховена, то рап­содию соль-минор Брам­са, а то и просто тарантеллу Гаврилина. Счастье, счастье! Впервые в жиз­­ни! И невдомёк было Ве­ре Петровне, что синхронно ее параллельным феноменам двумя этажами ниже сублимируется, слу­шая по ночам музыку, неудачливая аспирантка, страдающая бессонницей и зубными бо­лями. Ох, наши вентиляционные шахты! Но в них ли дело? От начала мира положено: кто-то стра­дает, а кто-то в этот момент наслаждается. Вера Петровна просто купалась в бла­женных грезах, и бла­женство ее возносилось тем выше и мощнее, чем круче накатывали на несчас­т­ную малокровную аспирантку любовные, зубовные и академические муки. Однако в лунно-му­зы­каль­ный рай Веры Петровны вторгалось порой дисгармоничное. Слу­шает во сне Вера Петровна музыку и пение русалок, разглядывает умноженные отражения луны, полулежа в ти­хо дрей­фу­ющей яхте, и вдруг ни с того ни с сего правый борт сталкивается с неуклюжим баркасом, на палубе которого лежит вверх брюхом пьяный Вася и храпит.

 

 Очнувшись таким образом после оче­ред­ной лун­ной дорожки, Ветлицкая зажгла свет и схватила ножницы, собираясь как можно ско­­рее отрезать противному Васе длин­ню­щие уси­щи, но, испугавшись послед­ствий, положила же­с­то­кий инструмент на место. Да! Хвост был откровенно не тот, но поменять фальшиво-ис­кус­ст­вен­­­­ный хвост на хвост приятный и естественный не хватало ума. Но радикальная потеря Васей его коммуникабельного начала и непонятное умень­шение зарплаты в горе-ин­сти­ту­­те   и  в  чудо-га­ра­же  стали  по­до­гре­вать работу мыс­ли.

     Тут Вера Петровна вспомнила знаменитую сказку о лисе, которая захотела избавить­ся от стро­п­тивого хвоста, едва не по­ме­шав­шего убе­жать от гончих. Конечно, конец лисы страшен: лиса выставила из норы хвост, собаки нагло вытащили ее наружу и ра­зорвали на части... "Но я-то не лиса! — думала Вера Петровна. — Как заставить мышек съесть этот хвост? Или? Об­мен? Переезд? Виза на выезд? А родить трой­­ню и дабы хорошень­ко напугать Васю, я не спо­собна".

 

 

Дело разрешилось само собой. На квартиру нагрянули господа в красных форменных фуражках, сделали обыск и аккуратненько отъя­ли Васю. Выяснилось: двумя сутками рань­ше Вася, в сговоре с охра­ной, обчистил находящийся на тер­ритории гаража стра­­хо­люд­ный ки­оск с запчастями. Директор гаража просил Ва­сю всего-на­всего поджечь киоск, а Вася даже не сумел правильно полить его бензином. Поэтому защи­щать Васю от закона никто не стал.

"Теперь я и без хвоста! заплакала Вера Пет­ровна. — Почему и меня они не потащили?" Веру Петровну запоздало осенило: замена хвостов без разрешения звёзд небесных невозможна. И не бы­ло ей разрешения, и быть его не могло. Горе удесятерилось тем, что двой­ница опять принялась за старое и стала видеться не только во снах, но и наяву стоило чуть задуматься. Дома Ветлицкая роняла тарелки и чаш­­ки, на работе — пробирки и колбы. И в любой миг такой отключенности перед мыслен­ным взо­ром бедной Верочки Петровны стояла на­пар­ница из смутной перпен­ди­ку­ляр­но­­й развертки мира. Не иначе в Соснорках случилась беда!

 

Однажды, причесываясь перед зеркалом, Вера Петровна отчетливо узрела, как отра­же­ние ее ли­ца пересекла маленькая хвостатая тень. Послышался писк, и возникло ощу­ще­ние укуса на подбо­родке. Больше терпеть подоб­ное нельзя! Ветлицкая отменила важные дела, позвонила ла­борантке, а сама отправилась в Соснорки.

     Остановка там уже не "по требованию", близ нее скопилась разная техника: экскаватор, грейде­ры, землечерпалка, бульдозеры с не­мец­ки­ми и английскими названиями на горде­ливых корпусах. От ясеневой аллеи, ольхово­­бе­ре­зо­вой рощи, малых озер, морошковых бо­­­лот ничего не осталось всё было искорчева­но, перекопано, перевернуто. Вы­силась огром­ная ку­ча привозной земли. Похрустев каб­лу­ками по битому дырчатому кирпичу, по­­любо­вав­шись на разверзнутое мо­ре гря­зи, Ветлицкая топнула ножкой и побежала через апокалиптически испохаблен­­­ную дорогу к внезапно подошедшему об­­шар­пан­но­му автобусу следующая воз­мож­ность отпра­вить­ся в сторону города появилась бы ча­са через полтора.

 

     Казалось бы, поездка не удалась, но после нее сны Ветлиц­кой изменились. Прав­да, в первую ночь снились грозные маха­ющие крыль­ями совы, но совы улетели, а с ними исчезли ужасы, пропала и грязе­вая равнина. Ясно, на­пар­ница перебралась в более по­добающее место, на­вер­ное, под скир­ду или в стог сена на каком-то хуторе, поскольку снореальность стала "конопатой" и "тиснен­ной". Пестрота действо­вала на нашу сно­ви­ди­цу успокаивающе и выглядела да­же приятной.

      Вот, считай, вся тайная история Веры Петровны Ветлицкой — человека.

 

     А той Вере Петровне, которая была мышью, удалось-таки на старос­ти лет пожить в собствен­ной норе. В первую зиму Вера Петровна — мышь сладко спала в теплой уютной сква­жине рядом с набитыми доверху персональными закромами. Память пред­ков и необходимые ин­стинкты восстановились в ней почти до конца. Вместе с этим обязательным багажом обозначилось и нечто иное: мышь стала видеть инте­рес­ные сны. Они часто наполнялись чýд­ны­­ми вкусами, тонкими аро­матами. Хотя вку­сы и ароматы иногда куда-то исчезали, разуму и тогда открывалась необычная новая  жизнь. Она смотрелось бы вообще хо­ро­шо, если бы в сно­видениях не мелькали кри­­вые морды глупых двуногих монст­ров.

 

     Самый последний сон нельзя вспомнить без дрожи: обрушилась ужасная боль, нависли пасти монстров, закрытые белой тканью. Глаза огромных су­ществ смотрели сурово и печально, звенели блестящие хваталки и режики, очень знакомо па­х­нуло эфиром, накатило туманное облако... Прош­­ло немало времени, а облако не рассеивалось. Вдруг вспыхнул яркий, очень яркий огонь, исчез, и пря­мо во сне наступила бездонная бестелесная гул­кая тьма. Всё ухнуло в нее.

     Проснувшись, Вера Петровна мышь по­­че­му-то запла­кала и, с тем чтобы ос­ве­жить­ся, вылезла из норы. Потыкавшись ро­зо­вым носиком в снег, она вернулась и расположилась спать до весны — впадать, как полевые мыши, в анаби­оз, она не научилась.

 

 

 

 

О М О Л О К

 

 

  

 

 Клева не ожидалось. Дул ветер со стороны ОАО "Би­о­­­трон". Сильно пахло уксусным анги­дри­дом и пе­регорелыми антибиотиками. С проти­во­по­лож­но­го берега доносился мощный тарахтящий звук. Бил по ушам не бук­сир и не катер тарахтела насосная станция. Палило солнце. Рыбаки бросили удоч­­ки и расселись в тени высокой ветлы. Несмотря на жару, аппетит у всех оказался волчий. Недельный запас закусок и напитков мог иссякнуть за не­сколько часов. Это и случилось.

Рыбаков собралось чет­веро. Из них вы­де­лял­ся мужчина неопределенного воз­рас­та, те­м­но­во­ло­сый, без признаков седины. Экипировка, снаряжение этого рыбака не бро­са­лись в глаза, но вызывали у остальных за­висть. Его звали Владимиром Андреевичем. Многие знали, что около двадцати лет он прожил в Южной Америке. Участвуя в международной ботанической экспедиции, он отстал от группы, а потом на пол­года застрял в туземном племени, не пы­таясь каким-то образом подать о себе весть. После такого проступка ему пришлось надолго оставить мыс­ли о возвращении на родину.

 

Среди рыбаков был начинающий жур­на­лист из Новгорода, Юра. Он и обратился к Владимиру:

Многое о нравах южноамери­канцев, при­роде, городах Аргентины, Бразилии мы от тебя уже слышали... Край для нас необычный, но не знаешь ли ты тамошних легенд, невероятных историй?

— Легендами особенно не увлекался, — ответил Владимир. — Они и без того есть в книгах. А разных историй знаю немало. Некоторые неизвестны зна­токам.

— Вот и рассказал бы нам одну из них! Ес­ли верить приемнику, ветер до завтрашнего дня не переменится. Времени у нас — пропасть!

— Удивительные истории касаются не деб­рей Амазонки, а морского побережья, — заметил Владимир Андреевич, отрезанных бездорожьем городков и посёлков. Эти местечки словно бы вне остальной цивилизации. Например, есть на Атлантическом по­бережье, в устье реки Карасуо, поселок óмолок. Карасуо не­­су­до­ход­на, по ее берегам — болота. Добраться до Омолока можно только пешком. Пилоты вер­то­летов и знающие капита­ны южноамериканских морских судов никогда не согласятся про­ло­жить маршрут к поселку или вбли­зи него. А двести лет назад в Омолоке был порт, фрегаты, кара­веллы останавливались там для ре­монта и пополнения провианта. Могу вам рас­сказать историю, приключившуюся в поселке, но смысл? Ни ма­лей­шего шан­са, что в нее кто-то поверит!

 

 

— Не набивай себе цену, Владимир! — заметил самый старый рыбак — бывший боцман океанского сухогруза Афанасий. — По­верим — не поверим, зато послушаем. Чем чуднее ис­то­рии — тем интереснее. Я сколько раз проплывал в двух кабельтовых от несуществующих островов с несуществующими городами. Что они? Миражи или другие измерения? Никто не знает! Пусть будет и невероятно...

Ловлю на слове! объявил Владимир Ан­дреевич. Кто не поверит тот отдает улов. Согласны?

     — Согласны!! — громко, но в разнобой ответили скучающие рыбаки.                     

     — Ну, так и быть, — продолжил Владимир Андреевич. — Расскажу вам чуднỳю историю как раз об Омолоке.

     Она произошла семнад­цать лет назад. Омо­­лок тогда сильно отличался от других по­сел­ков. Сиеста в нем начиналась на два часа позже, а после сиесты никто не работал. По слухам, достигающим прочего мира, особым почетом пользо­валась в Омолоке девушка, которая быстро плавала под водой и жила с дельфином. По стране носилась опровергаемая властями молва, будто жители посёлка заводят чужестранные корабли на скалы, а затем их грабят и для чего-то похищают лучших матросов.

     Каждую ночь с четверга на пятницу в посёл­ке никто не спал: все поднимались, зажигали свечи, свет двух обычно бездействующих маяков направляли на главную улицу и площадь — начинался еженедельный праздник муража.

 

     Мураж — частое слово для поселка. Муражом называли многое: и прибаутку, и шутку, и любое веселье, а также горе и печаль. Но главным муражом был, конечно, празд­ник.

 

    Новоприбывший из Эквадора по имени Род остановился в доме Хунама. Незадол­го до сумерек Хунам взял с собой Рода и стал обходить расположенные там и сям кучки усатых мужчин, представляя своего гостя. При этом мно­гие муж­чины подмигивали Роду, тормошили его, отпускали насмеш­ливые реплики.

По тону их речи Род осознавал: его слово бы подзадоривают, под­трунивают над ним и немного ему завидуют. Уяснить, в чем дело, не уда­валось. Хунам имел с мужчинами осо­бенные беседы, называл неизвестных Роду отсутствующих людей, продолжал ранее прерван­ные раз­­­го­воры. Мужчины вели себя соответственно. А их слова, обращенные к Роду, понимались словно случай­ное причастие к разговорам, которые Рода не касались. Мужчины не пили, не курили, не делили человечество на своих и чужих, не интересовались мат­чами — догадаться о ве­щах, их сплачивающих, было невозможно.

 

      В каждой группе двое или трое мужчин не­пре­менно выделялись пузатостью и здорово сма­­хивали на бе­ре­менных женщин.

Хунам и Род подошли к одному из маяков — высокой башне длинного двухэтажного зда­ния. Недалеко под мас­сивным балконом с иллюминацией стояла группа священников. Чертами лица и обликом священники не походили на жителей по­селка. Не походили они и на людей, которых Род знал до при­бытия в Омолок. В душе священников будто скрывалось среди многих тайн особенное чувство, стран­но-зна­ко­мое и чуждое одновременно.

      Из группы вышел один из них, очевидно, ру­ководитель:

— Ро — од! — поприветствовал он.

 

Роду показалось, что от голоса главного священника небо над го­ризонтом стало медленно вращаться. В морском канале запрыгали дель­фи­ны. Выстрелили из пушек — и в вышине развер­ну­лись фейерверочные спирали. Из-за здания вереницами потянулись ряженые, окутанные бумажными водо­рослями, кусками сетей, связками из ра­ковин. Началась мистерия.

      Ро­д почти не воспринимал смысл творящегося, но он чувство­вал приподнятость атмосферы праздника. И ощутил ее еще боль­ше после того, как ему, подобно остальным, поднесли ас­ну напиток, приготовленный из осо­бым образом обработанных грибов. Доносилась еле слы­ши­мая му­зыка и сливалась с бес­сло­вес­ным пением невидимых Роду ис­пол­ни­те­лей. Где-то в глубине души Род уже начинал схватывать тайное зна­чение ми­стерии...

     В канале вновь запрыгали дель­фины, а над толпой взвились знамена и "хоругви" со светящимся изо­бражением рыбы. Оскал этой рыбы, ее плавники напоминали дельфиньи, но у нее, раз­личались жабры и че­шуя. Му­зы­ка, пение стали громче, мощнее, хо­руг­ви опустились. Вокруг Рода рас­поло­жилось коль­­­цо, состо­я­щее из священников. Теснее сомк­ну­лась шумная тол­па празд­нующих.

 

Внезапно по знаку главного священника с Рода совлекли одежду и надели на него кар­на­валь­ный плащ, а сзади надвинули на голову что-то тяжелое, металлическое, какой-то холодящий го­лову обруч. Зазвучал гимн, движение возобновилось. На противо­по­лож­ном берегу уз­кого канала в ярком свете маяка выстроились двадцать шесть девушек с длинными, ниже поясницы, рас­пу­щен­ны­ми волосами. Груди девушек были обнажены, очень слабо выражены, соски почти не выделялись. Бросалась в глаза их обувь — малень­кие ласты на высоких каблуках. Над колен­­ными чашечками стоявших на том берегу блестели браслеты с обращен­ными наружу шпорами-щеточ­ками.

Род глянул на необычные набедренные оде­яния девушекодеяния имитировали листья три­листника. Средний лист выдавался впе­ред и был очень длинным, закрывал собой пупок.

 

 

К Роду обратился священник:

— Перед тобой будущая Царица праздника и двадцать пять играющих девушек. Ты можешь определить, кто Царица?

— Не-ет! — удивленно ответил Род.

 Музыка смолкла. В канале запрыгали дель­фи­ны, девушки расставили ноги, повернули шпо­­­­ры­-ще­точки внутрь и прыгнули в воду.

 Вскоре Род увидел ряды дельфинов с де­вуш­ками на спинах. Когда дельфины дош­ли до места, где канал немного расширялся, один из священников принялся вра­щать ручку громадного барабана со струнами, вызывая тем са­­­мым пронизы­вающий скребуще-тень­ка­­ю­щий звук. От это­го звука дельфины стали ме­тать­ся по водоему и сбрасывать девушек.    

     Звук прекратился, дельфины успокоились, но среди канала остались три дельфина с девушка­ми на спинах.

      Народ закричал. Его крики заглушила новая музыка, а священник, крутивший ручку барабана, стал с большим усилием перетягивать в этом инструменте кожу и струны. Барашки чуть не разрывали ему пальцы. Когда обычная музыка вновь смолкла, вращение ручки барабана возобновилось, и раздались такие мощные звуки, что три дельфина за­би­лись в агонии, норовя перевернуться вверх брюхом. Барабан перестал зву­чать, — на дельфине осталась одна девушка.                                                                             

Дрожащий дельфин доставил ее прямо к глав­ному священнику. Девушка выш­ла на берег.

      — Царица муража, Ола! — представил свя­щен­ник.  

     — Царица муража, Ола! — повторил народ. — Асну! Асну!

     Стали разносить бокалы с асной, завращался фонарь второго маяка, взметнулись в небо цвет­ки салюта, высоко поднялись знамена и хо­ругви со страшной рыбой, похожей на дельфина.

 

 

 

      Род подошел ближе к победительнице и уви­дел у нее на коже ниже подмышек розовые полоски, сходные с отверстиями жабр. Рассмотреть их как следует Роду не удалось.

 Его с силой подтолкнули еще ближе к ней.

       — Сегодняшние жених и невеста! — ни с того ни с сего закричал один из ряженых. Этот крик многократно повторили в народе. Роду почудились в крике и уважение, и насмешка.

 

      На плечи Олы набросили покрывало из морских трав, на ее шею надели ожерелье из очень крупных, наверное, поддельных жемчужин. По знаку священников смеющи­еся жители подошли к столам. Праздник пошел по-но­во­му. Появился тот, кто вращал ручку барабана, а с ним — раскрашенные индейцы. Индейцы посадили Рода и Олу верхом на огромную зубастую деревянную рыбу, похожую на дельфина, и рыба, поднятая четырь­мя индейцами, стала двигаться к зданию под маяком. Род и Ола расположились спиной друг к другу. Царица праздника сидела, конечно, пер­вой. "А не спрыгнуть ли на землю?" — подумал Род, но вовремя заметил на себе острый взгляд верховного священника.

 

     Так Род и Ола остались одни в закрытом зале с бассейном. Свет в за­ле давали масляные лампы у стен. Неожиданные новобрачные наш­ли себе место почти у самого края бассейна. В зале стояла тишина, нарушаемая потрески­ва­ни­я­ми ламп. Шумы праздника в него не про­ни­кали.

 

      Род опьянел от странного на­пит­ка. Стены зала виделись ему не слишком проч­­ными. Они будто бы падали, вода в бассейне сло­в­но бы приподнималась. А смотреть дальше чем на десять шагов Род вообще опасался. Он боялся: его завращает и засосет таящаяся где-то в глубине сила. Эту силу он явственно чувствовал. Но и способности трезво мыслить он еще не потерял.

 — Кто твои родители? — задал Оле вопрос Род.

     — Ро — ди — тэ — лы? — удивленно переспросила Ола, думая, что у Рода не ладно с речью.  

      — Ты хотел сказать "во — ди — те — ли"? У меня были разные водители, я всех не запом­нила. Одни — в эвии, другие — в арии, третьи — в увии... Каждый обучал и воспи­тывал по-своему.

     Одурманенный асной Род не желал спра­­ши­вать о новом значении слова, да и много в этот день на него свалилось незнакомого.

— А пила ли ты сегодня асну?

     Ола стала смеяться:

     — Ты хотел сказать "масну"?! Масну пьют  маленькие девочки.

     — Я говорю про асну, о которой много кричали на празднике.

     — Я не вслушивалась в крики. Мало ли о чем там кри­чат...

     — А какую такую масну пьют девочки? заинтересовался Род.

      Ола опять засмеялась:

     — Масну делают из молока диких коз.

 

 

     Здесь на лицо Владимира Юрьевича легла тень:

     — Да клюет же у вас, клюет!! — ударил по ушам крик прохожего.

     Первым очнулся Юра и бросился к удочкам. Юра дернул удилище... Снасть от поплавка до грузила окутывало увесистое "перекати-по­ле" из водяного папоротника. Из этой путаницы высунулась клешня, а затем морда очень круп­ного желтовато-серого рака.

      Омары здесь раньше не водились, хитро щурясь, произнес Афанасий.

     Зато всякие мутанты стали вышныривать, вро­де помеси тушканчика с ондатрой, донес­ся при­творно-равнодушный голос про­хоже­го.

Рак напрягся и соскользнул в воду у одинокого пересохшего тростника. Оживление закончилось. Рыбаки вновь повернулись к рас­сказчику.     

 

       — Род запомнил не всё, что было тогда у него с Олой, — продолжил Владимир Андреевич, — но потом мог ярко представить только необычное, необъяснимое и жуткое. Он понимал: происшедшее с ним связано не со священ­ным на­пит­ком и не в асне дело, но в самой ночи, в на­чав­шемся после того, как они с Олой сня­ли одежды.

     А у Олы оказался под набедренной повязкой-­трилистником длинный член, заканчива­ю­щий­ся широкой муфтой, сходной с муфтой торцово­го га­ечного ключа. Муфта Олы пульсировала, сжималась и разжималась, а весь член девушки виделся не фаллосом, но полупрозрач­ным водя­ным растением, кубком Нептуна или коралловым полипом, растущим там, где надо, и как на­до.

     И без того многим ошарашенный, Род не оза­да­чил­ся он интуитивно постиг почти всё, когда удостоился того зрели­ща на другой стороне канала! и стал трогать подобные жабрам розовые полоски, расположен­ные у Олы ниже подмышек. Искусную татуировку!

      Пульсирующая муфта принялась там и сям покусывать Рода. Временами Ола бессловесно пе­­ла, и пение ее проясняло Роду те песни, которые он слышал на празд­нике. По­сте­пен­но Род и Ола перепутались ногами и руками, несколько раз муфта куснула Рода за нос и губы. Род внезапно уразумел: так и должно идти, это когда-то было на заре земного мира... Тогда, когда человек еще не превратился в помесь свиньи и обезьяны... В голове Рода прозвучала мелодия ут­ра жизни, он разглядел в ней блеск первобыт­ных озер, ветви арековых пальм, усеянное бледными устрицами дно водоема. Муфта на члене девушки обхватила его член, и Род узрел зелёные звёзды и те просторы, из ко­торых когда-то прилетел на Землю первый человек. За­тем он увидел мир бестелесный, сто­я­щий в на­чале всего.

 

 

     Когда движения Рода и Олы утихли, посреди бассейна раздался плеск, появилась голова огромной рыбы, похожей на дельфина. Ола отстранилась от Рода, муфта ее члена плотно сжалась. Послышался мощный всплеск. Покры­тая слизью рыбина на миг показалась над водой. Ола ткнулась Роду головой в живот, грудь, затем в под­мышку:

      Да, сними, сними с меня волосы! закри­­чала она.

Род сжал в кулаке концы ее волос и неожиданно для себя грубо и резко дернул. Живая прическа Олы осталась у него на руках.

Лысая Ола прыгнула в воду, уцепилась за жабры рыбины и села на нее верхом. Рыбина заметалась по водоему, а затем, привыкнув к Оле, нашла мелкое место, легла и вдруг забилась в судорогах. Здесь Ола принялась ме­тать икру из своего члена-яй­це­кла­­да. Икра била из Олы фонтаном и прилипала к сли­зи на спине рыбы. Икра выходила и выходила. Как бы вся утроба девушки была набита икрой и вся девушка состояла из икры.

Едва икра кончилась, рыбина сброси­ла обес­силевшую Олу, потом под­хватила пастью, под­кинула, и рыбьи челюсти сжали груд­ную клетку Олы. Вода и слизь с икрой на спи­не ры­бы окрасились в крас­ный цвет. Из глотки Олы успел вырваться лишь предсмерт­ный хрип. В несколько наскоков рыба разде­лала и поглотила Олу. От девушки ничего не осталось, кроме волос на руках у Рода. В эти минуты Род оставался словно в оцепенении, почти не мог по­ше­велиться...

 

К Роду приблизился главный священник:

— Если у тебя перестанут нормально расти усы, сделаешь из волос Царицы новые, — произнес он.

       — Это рыба Мад, — сказал священник, указывая на бассейн. — Через месяц икринки с девочками созреют. Лучшие икринки вме­сте с маленькими кусочками рыбы прикрепят к брюшине самых достойных мужчин Омолока.

      Рыбьи ткани особенны, продолжил свя­щен­ник, — они приживутся и будут давать требующиеся для беременности вещества. И поч­ти каждая родившаяся девочка станет в положенный срок Царицей муража.

     Род посмотрел на лицо священника и до него дошло: изредка из икринок вылупляются и бу­дущие маль­чики...

     С разных сторон подошли два индейца и взя­­ли Рода за пред­плечья. Священник достал из кармана ножницы, протянул их к стене и подержал в свистящем пламени горелки. Ножницы рас­калились добела. Индейцы приподняли Рода, а священник раздвинул ему ноги и мгновен­но от­резал ядра, после чего наложил на место, где они были, дымящий ледяной пластырь.     

      На ошалевшего от боли Рода вновь надели плащ, но обруч на голову водрузили наоборот: верхом вниз. Род понял: это не его обруч, а перевернутая корона умершей Олы. Кресло с Родом вынесли к толпе.

        Стакамура! Стакамура! (Славный мураж!) закричали празднующие. — Асну! Ас­ну!

      Сделав усилие и мученически обернувшись, Род глянул на стену здания, прежде украшенную иллюминацией, и увидел зал с бассейном — театральную стену за прозрачным стеклом.

      Стали разносить асну. Один из священников подал бокал Роду. Напиток имел немного иной вкус, чем раньше, Род почувствовал себя гораздо бод­рее и сумел подняться с кресла.   

      Ему стало казаться, будто он прожил в по­селке всю жизнь, и стало ясно: остаток жизни он проведет здесь.

 

 

      Такую историю я узнал, закончил Вла­димир Андреевич.

        Ultra vires...— начал было Юра.

      Стой, Владимир! не выдержал Афанасий. — Я от кого-то слышал, в Южной Америке тебя звали Родд, то есть, полу­чается, Род — перед нами! Как подобное осмыслить? У тебя — молодая же­на и вылитый ты сыновья-бли­знецы от нее... Веревочка не связывает­ся!

     — Связывается! Потому и близнецы! заметил Владимир Андрее­вич. — Любовная нау­ка не одна — их много, а медицина дошла не только до клонирования, но и до многого другого.

      Дошла, но не для всех! парировал бывший боцман.

      — А кто мне должен будет отдать свой улов?  С кем еще поспорим?

      Ни один рыбак спорить не захотел.

      Вдруг на противоположной стороне озера за­молк­ла тарахтелка — вышла из строя насосная станция, берущая из озера аш два о — рабочее тело для агрега­тов ТЭЦ.

    — О — о — у! — обрадовались рыбаки.   На "Биотрон" не будет поступать пар! Это надолго! Предприятие остано­вится. Запах уйдет, и еще сегодня что-нибудь да поймаем!

 

 

 

 

 

 

 

 

               

         

          

 

 

 

 

 

ЛИЛОВЫЙ   МОТИВ

 

 

 

     Я быстро встал из-за стола — на голову падали кости. Два подве­шенных к потолку ске­лета почти осыпались. Остальные три ожидала та же участь. Крепкие, почти свежие скелеты рассыпались на части скорее оттого, что ферменты, вхо­­дившие в растворитель, разъедали связки сус­тавов.

Расчлененкой я заниматься не любил и рас­творял трупы в эмалирован­ной ванне. С костьми возиться не хотелось, а выбрасывать их мешала лень. Кроме того, скелеты украшали слиш­­ком скромную комна­ту, придавали ей нежилой характер, а это и являлось весьма желатель­ным. От нежилой комнаты нельзя тре­бовать положенного для взыс­кательного вкуса интерьера.

 

Некогда моя большая комната была завалена четырь­мя-пятью тыся­чами томов бесполезных книг, заставлена громоздкими и ненужными при­­бора­ми, разгорожена неудобными бамбуковыми стен­ка­ми. Когда у меня угас интерес к абстрактным и прикладным наукам, а заодно — и к представителям человеческого рода обоего пола, — лишнее я вы­бросил, и целое де­ся­ти­ле­тие мусор и паутина ничем не ма­ски­ро­ва­лись.

Почти неожиданная для меня новая и новая прибыль скеле­тов придала обстановке своего рода философский и даже немного музы­кальный колорит. Когда я смот­рел на обработанные ферментами кости, мне виделось, особенно в сумерки, как из костей словно бы проступают благодарные души тех людей, которых я убил. Све­та я не зажигал, и в темноте предо мной проплывали чужие человеческие жизни, а за ними тысячи теней предков и предков предков... В эти мгновения я любил че­ловечество и не то что любил — всякая любовь есть на­ду­вательство просто стран­ные чувства одолевали меня: в едином дыхании я прозревал весь род человеческий до Адама, и весь род человеческий пел мне одну и ту же песнь, принадлежащую чему-то вечному и неземному. В ней и бы­ла суть бытия.

      В свое время я отдавал целые годы всевозмож­ным трудноразрешимым вопросам. Мои от­­ве­ты на вечные вопросы оказывались и логичными, и просвет­ляющими, дающими ка­тарсис. Я принял их, но подчиниться им не пожелал. Факт не новый. Даже подполь­ный человечек Достоевского плюнул на таблицы логарифмов и воскликнул: "Господа! А не лучше ли нам опять по своей глупой воле пожить?!".

 

    Теперь, под сенью скелетов, я нашел все, что когда-то искал, не требовались умо­заключения, слова и работа памяти. Смысл бытия проступал сам собой и давался одновремен­но и как прибой, и как подспудное течение. Моя глупая прав­даименно такова; я ее не создавал. Мы только атомы жизни случайные, мира печального гости минутные...

    Прошла неделя, и эту длинную не­де­лю я никого не убивал. Намеченный мной план санации местности почти выполнен, и последние мои свершения  не приносили  удов­лет­во­ре­ния.

 

 

     Кровь я обычно не проливал, поскольку использовал для своих целей хирургический молоток, обернутый тонким слоем резины. Ору­жию режущему и рубящему не доверял. Похоже, уже на роду мне написано убивать молотком... Сверх того, бескровное убий­ство упрощало обряд от­певания. Читая над пузыря­щим­ся содержимым ванны интуитивно при­ходящие в го­ло­ву заклинания, я неизменно направлял ду­шу убиенного в высшие слои мировой Облатенгры, прямо в ласковые светоносные щупальца великого Окон­­шан­те. Предварительные ад и чистилище не требовались, и все же наличие самого незначительного количества крови ковало из пляшущих молекул воздуха незримую, но проч­ную цепь, а, известно, даже малейшее шевеление та­кой цепи действует на ангелов-по­жи­ра­­те­лей и ангелов-кро­вопийц подобно вибрации пау­тинки на ожидающего обеда па­ука.

     Чрезмерно аккуратная работа вызывала да­же ложные мысли о том, что я не убиваю, но оглушаю, а затем растворяю жи­вую плоть.

      Молоток не от наших эскулапов, а тро­фей­ный и, наверное, когда-то принадлежал госпиталю вермахта, — прошедшие годы не тронули его хромированную поверхность. На ручке были выгравированы латинские литеры: "M", "T", "P". При желании их можно считать не чьими-то вензелями, но на­чаль­ны­ми буквами слов пророка Даниила:

 

MENE   TEKEL   PHARES

 

     Фарестак фарес! Это вам не какой-ни­будь технарский молибден-титан-палла­дий. Од­на­ко кто зна­ет — в серебристой поверхности угадывался слабый золотистый проблеск, не исключена и примесь титана. Ти–та–ни–чес–ко–е  орудие! Своей формой оно напо­минало индей­­ский топорик — томагавк. Имя прилепилось.

 

     Убивая обладателей дурного глаза и гряз­ной ауры, живущих в радиусе 30 километров, я создавал в биосфере планеты Земля крити­чес­кую точку, оазис духа, тот полюс, чистота которого неминуемо должна изменить эволюцию и вознести животное по прозванию человек на новую ступень.

 

 

    Однажды после одного из моих дел в доме не оказалось провизии, а ехать, в город или центр по­селка сильно не хотелось. Я чуть не схватил нож, собираясь отмахнуть у оче­ред­ного трупа ягодицу, но меня остановила мысль — отнюдь не та, что я убежденный вегетарианец, а та, что нож тупой, а наточить его нечем. Я давно замечал, многие пустяки влияют на судь­бу человека, сталкивают его если не в одну, то в другую пропасть, праведника превращают в развратника, а злостного на­силь­ни­ка — в святого. Но выяснилось, я выше все­го этого, поскольку в следующий раз, при том же отсутствии остро наточенного ножа, премудро обо­шелся некото­рой помощью опасной бритвы. Приоб­щив­шись таким образом к древнейшему достижению человеческой циви­ли­за­ции каннибализ­му, я вос­становил тем самым немаловажный функциональ­ный па­мят­ник культуры, заключающий­ся в способе поведения. За успех я был вознагра­жден небом: во мне про­сну­лась атавистическая память, я стал вспо­ми­нать слова ритуальных песенок типа:

 

Дайте мясо гиенам на рассвете,

О мощные копья!

Копье вождя самое мощное,

     О мощные копья!

 

 

— и заговоров:

 

    — Мы их победим?

    — Да!

    — Мы их съедим?

    — Да!

 

     Раз я даже заговорил на неизвестных исчезнувших наречиях, и сначала мне это понравилось, но затем напугало, поскольку к концу говорения на иных языках я утратил способность себя переводить. Превращение в сомнамбулу меня не устраивало.

       

           *        *

 

     Итак, пока я не собирался никого убивать, и вдруг на лестнице раздались шаги. Бросив взгляд на стол, я не обнаружил сво­его верного то­ма­гав­ка.

     Шум шагов усилился. Лихорадочные поиски оружия не дали результата. На стук в дверь пришлось не отвечать.

     Минут через, когда шум на лестнице стих, я глянул в окно и заметил две жен­ские фигуры, направляющиеся к автобус­ной ос­тановке. Фигуры очень знакомые...

     "Кто бы это мог быть?" — подумал я и, не рассеяв своего любопытства, про­снул­ся.

     На стене застыли два ярких солнечных зайчика; на столе почему-то не было томагавка; под потолком буднично висели пять скелетов, но, кро­ме того, к ним прибавился и шестой.

     Уже интересно и жутко!

     Привстав с кровати, я заметил, что обсчитал­ся: иллюзию лишнего скелета создавал непрочный и распадающийся кос­тяк, висящий у шкафа. Роль в создании иллюзии сыграло и зер­­кало.

    Только я глянул на зеркало повнимательнее, как в нем сверкнуло — мгновенно погасли сол­неч­ные зайчики в воздухе что-то тяжело про­неслось — волнообразно задергались зана­вес­ки на окне...

    — Шипшито — шипшито — шипшито, — раздались странные мистические звуки.

     — Питы — то, питы — то, питы — то, — ответило откуда-то сбоку и чуть снизу.

     Катавасия не походила на брак в работе и повергла меня в изумление, и даже возымела органическое действие. По привычке я засек положение секундной стрелки на ручных ча­сах и сосчитал пульс. 104 удара в минуту. Не так много. Действительные нео­жи­дан­нос­ти дают 140.

 

 

      Сосредоточение на пульсе ничего не изменило в вакханалии звуков . Затем сверху раздался неясный полускрип-полутопот, и в печной трубе посыпалось. Наверное, кто-то бродит по чердаку, но это откровенно не имело отношения ко всем "шипшипиты — то" и сверканиям.

      Исчезновение томагавка не показалось мне  загадочным: я знал, в данный момент ис­­кать его бесполезно. Нужно немного вы­ждать, и тогда он найдётся сам собой.

      Пытаясь отвлечься, включил приемник. Ме­няя метры на шкале, я извлекал из него то бравурный марш, то нравоучительно-мур­лы­­чу­щую детскую передачу, то монолог на те­му о повышении поголовья крупного рогатого скота, то подделку под песенный фольклор. На поддиапазоне диексистов проклюнулся иска­жен­­ный ак­цен­том, приторно-слащавый, но настораживаю­щий голос:

    — ...например, в эти мгновения, до — ро — гы — э  ра — дыо — слу — шà — тэ — лы, международное общество "Корповилиус" про­во­дит сеанс трансперсональной медитации. Наш сеанс меняет характер причинности и структуру пространства-времени. Из далекого Эквадора меж­дународное общество "Кор­по­ви­ли­­ус" посылает вам трегубо эффективные обиль­­ные благословения, а творящим Зло воз­вра­щает последнее тысячекратно увеличенным...

      — Вот кто безнаказанно пользуется са­та­нин­­­ским усилителем, — подумал я и прошел ручкой детскую передачу, советы по способам сбраживания и гноения силоса, визгливую час­тушку и опус в духе симфонии "Монотон".

     Эфир был заполнен и другими помехами: трес­ка­ми, шипениями, грохотаниями — атмос­фер­ные разряды, тепловозы, электромоторы требовали прав на общение и свободу совести.

 

 

      Наконец я добрался до той точки эфира, где столкнулись лбами четыре радиохулигана. Хрип­­­лый громоподобный голос, от которого едва не рвал­ся диффузор динамика, урезонивал двух радиогёрлз, попавших по неопыт­ности на чужую вол­ну; но последние предпочитали этот голос не замечать и занимались обсуждением своих дел. Рядом явно слабоум­ный пенсионер свистел на мотив "цыпленок пареный", Высоцкий выкрикивал неприличное про Эйфелеву башню. Был полный ассортимент эстрадных мелодий, сатиры и юмо­ра. Раздался кухонный раз­говор: то ли Пауля, то ли Рáуля звали кушать бешбармак и по-башкир­ски ругали за тучи сигаретного дыма. То ли Рáуль, то ли Пауль, ог­ры­заясь, отвечал, что не может отойти, поскольку держит от­верт­кой от­ва­лившуюся пайку. Через мил­лиметр вы­­рывалась песенка о лиловом человечке, который гонит си­ний самогон на реке Ас­синибойн, близ Ашервилла.

     На мгновение я задумался, а когда пришел в себя, песенка уже пропала. Из динамика вырывался мощнейший белый шум. Казалось, я пребываю рядом с не­большим водопадом высотой мет­ра в четыре. В зависимости от сосредоточен­ности, водопадное ощущение сменялось фон­танным, а фонтан­ное — ощущением ста­лактито-ста­лаг­ми­то­вой пе­щеры, с верхотур кото­рой изрядно капает.

      Где-то поблизости и впрямь потекло, точнее, с потолка закапало. "И пусть капает", — ре­шил я и подставил под потолочный дождь никогда не используемый кофейник, но дело ос­ложнилось тем, что вода, ударяясь о дно кофей­ника, стала издавать раздражающий звук. Часть воды по­падала на распадающийся скелет, висящий головой к шкафу. Этот компози­ционно лишний остов я поместил за дровяной штабель, находящийся прямо в комнате. Мне пришло в голову накрыть скелет и штабель старыми жур­налами "Космонавтика". Раз­бирая журналы, я и обнаружил между ними свой... томагау-ук. Как он туда попал, со­вер­шен­но непостижимо, однако разбираться с не­ле­постью не было желания.

 

     Около часа я сражался с водой, вернее, с не­приятным звуком, который она вызывала. При этом меня не оставляло чувство не­про­яс­нен­нос­ти... не заняться ли промыслом лилового человечка на реке Ассинибойн?" — опять осенило меня — и вдруг наверху раздался грохот. Скелеты висели спокойно. Зву­ки исходили не от них. 

 

     Будто бы наверху включили грохотальную ма­шину. Раздались громкие голоса. Вполне нор­мальные и вполне пьяные, но сам грохот необычен. Наверху передвигали мебель, похоже швыряли предметы, мерзко топали, кричали. Один голос упрекал в чем-то другой голос, а тот урезонивал первый, но все крики, все голоса, стоны, передвиже­ния существовали на фоне равномерного грохота и его аккомпанементов более ме­лодичной природы. Присут­ствовали и совершен­­но неспецифические зву­­­ки: скребущие и тень­кающие, чавкающие и глу­хо мо­ло­тящие.

Трупоед там завелся? Первой моей мыслью было схватить томагаук-томагавк, бе­жать на­верх и наказать там преступников. В это вре­мя на­вер­ху закричали гораздо сильнее, раздался треск разламываемого стула.

"Зачем томагаук? — подумал я, — Дож­дусь, когда они друг друга убьют, а за­тем ос­мот­рю грохотальный аппарат. Воз­можно, его при­рода ашервилль­ско­-ас­си­ни­­бойн­ская... Наверня­ка чавкают и тень­­кают шлан­ги аппарата, а гремит снаб­жен­ный электродвигателем экспресс-бра­го­об­ра­­зо­ва­тель. Видимо, алкоголики сосут пря­мо из аппара­та, а ругаются и де­рутся, не сумев решить, кому из них первому исполнять роль сосуда-сборника".

     Голоса опять стали громче. Раздался треск еще одного стула. Ну и пусть ломают! Только бы аппарат не разбили, да, но если они убьют друг друга не по-ум­но­му? В случае глупого убийства некие по­сто­рон­ние заявить­ся ко мне, безгрешному и беспорочному, и обнаружат скелеты... Будет тогда толк