Александр Акулов

 

 

 

 

 

 

 

    ПЛАЗМА

 

 

 

 

 

   Проза для высоколобых

 

 

 

(Вариант)

 

 

 

 

 

 

      Библиотека журнала

       "Невский альманах"

      НППЛ "Родные просторы"

     Санкт-Петербург

      20хх

 

 


УДК 882

ББК 84(2Рос-Рус)6

    А 44

      Александр Акулов. Плазма. Проза для высоколобых. НППЛ "Родные про­­сторы". СПб., 20хх. — 704 c.

 

      ISBN 978-5-91844-027-8

 

© Акулов А. С. Плазма. 2011.

                                         

       

        

 

Редакции сверены 02. 12. 2020

                       

Описание: 2шедевры-2     

 

 

 

 

 

 

 

 

Мнение автора не совпадает

с мнением героев.

 

Автор сохраняет за собой право

придерживаться другого круга идей,

нежели кем-то увиденный в книге.

 

­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­________________________________________

 

 

Содержание

 

 

Стр.

Большой рассвет

Под новым склонением

Абальмантовое дерево

Цветной рейд

Шапито

Мистерия

Струнный случай

Перелом

Как тогда было

Суп из топора

Напарница

Омолок

Лиловый мотив

Баллада о высоком дворце с овальными окнами

(женский текст)

Пузыри на сетчатке (мужской текст)

Хэппи-энд

Да-а!

Техника безопасности

Другие

Разноцветный зодчий

 

СИНЕРГЕТИКИ (повесть)

ЧУЖАЯ ВСЕЛЕННАЯ (слой хроноцикла)

ЧАЙ С МАНДОЛИНОЙ (роман)

 

Творческая лаборатория ("Березовск-8 за Арзамасом-26". Фрагменты и вырывы)

4

7

11

15

19

24

30

33

40

44

49

58

72

 

86

116

151

155

158

159

160

 

163

245

367

 

 

673

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

БОЛЬШОЙ   РАССВЕТ

 

(Дежавю-притча)

 

     По ночам перемещались вещи. Вначале ему казалось, невнятные звуки доносятся из-за окна. Потом он обвинял приемник, из которого ушла волна станции.

    Но это гипотезы. Чаще плавали в воздухе пласт­массовые вещи, коверкали форму, изгибались. Порой они со странным шумом роняли себя с высоты, вызывая целую лавину падающих пред­метов.

    На смену перетасовке обыденного заступили сингулярии. Эти штуковины похо­дили на гигантских парящих свет­ляков или на двойные звёзды, вертящиеся близ друг друга. Звуков они не издавали, надви­гались и отодвигались сияющими пятнами. Иногда превращались в серо-мо­лоч­ных или цветных "змей" и "змеенышей". Стоило на них внимательно посмо­треть, — и они бросались в его сторону, вращаясь вокруг соб­ствен­ной оси. Ввинчивались в ведомую только им сокровенную фиб­ру его души, затем ис­­че­зали из обозримого мира.

 

     Через неделю после того, как такое прекратилось, он проснулся на улице, в двухстах метрах над площадью от кри­ков:    

       Человек летит! Человек летит!

 

В следующий раз он несся под высокими облаками и слышал или чувствовал точками  кожи отдаленные крики: "Огненный человек летит! Огненный человек летит!"

    При третьем полете его приняли за ангела, а белесый огонь на его спине — за крылья.

 

    Появились другие ангелы. Бесстыдно голые, из­редка обволакиваемые завихрениями падающей со спины ог­­нен­ной вуали, они опус­кались до самых домов. Касались ногами телевизионных антенн, шпилей, гребней крыш. Их будто тянула вверх и распрямляла незримая сила, а выгля­дели они пульсирующи­ми, по­доб­ны­ми холодному пламени.

     С каждым днем число ангелов увеличивалось, а их огненность росла. Они уже парили целыми стаями. Эти создания не общались, но участвовали в некоем едином действии. Они напоминали животных или отупевших людей, лунатиков, не соображающих, что имен­но они творят.

 

    Ему думалось: "Как это?", "Зачем это?", "Разве мож­но быть мерцающими бабочками и ни грана еще?",  но поделать он ничего не мог.  Мудреная мистерия продолжалась. Эпизодически колебались и рушились дома, мосты, сталкивались горы. При очередном хороводе зем­ную твердь тряс­­ло, а из ее недр кое-где про­ры­вался ядовитый жел­товатый ды­мок.

     Из-за полетов ангелов реки переиначивали русла, го­рода и поселки затапливало где водой, а где — раскаленной магмой. Но вот нелепость: всё про­исходило так тихо-тихо, мирно-мирно, слов­­но в немом фильме живые существа теряли во время катаклизмов слух и болевую восприимчивость. Плохо для тела хорошо для души!  Пусть телу скверно, лишь бы душе, душе было просторно и светло! Ангелов кружило все больше. Если где-то сохранялись це­лыми шпи­ли и антенны — на них размещалось по десятку ангелов сразу.

     Одним приятным утром, когда в небе реяли миллионы персон, Солнце, звёзды и планета Земля исчезли. Пропали и ангелы, перестали ощу­щать сами себя и видеть...

 

         Наступило что-то... Что-то Оно, суть которого чрезвычайно сложно обозначить, и название чего не удается выговорить.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ПОД НОВЫМ  СКЛОНЕНИЕМ

 

     Мне удалось дожить до 15 000 года. Наша эпоха интересна статистикой. На Земле ныне 170 миллиардов человек. Каждый час погибают 33,3 миллиона жителей и 33,3 миллиона  рождаются в бредококонах. К освободившемуся мес­ту рожденного взрослого при­пор­­­тируют за одну минуту три наносекунды. К сожалению, этот срок велик и опасен. И, к прискорбию, короток: рожденный может дать дуба по той же причине, что и его предшественник. Исключительно страшно глобальное зацикливание рож­­дений-кон­чи­н. Из­-­за этого случилось 13 кри­­зисов недопроизводства биомассы.

     Каждую пятницу исчезают 24 мелких города с сорокамиллионным населением и 24 го­ро­да обретаются вновь, но уже не на Земле, а на другой планете. Та планета — ее так и называют: Другая планета чудовищна. Внут­ри она пустая, зато в три раза огромней нашего солнца, а ее солнце — с Юпитер, оно непонятным образом всходит и за­ходит в самой планете. Но жители не обитают на внутренней стороне: Дру­гая планета уст­роена по принципам гиперримановых геометрий и не имеет внутренней стороны, как, впро­чем, и наружной.

 

    А на Земле? На ней каждый понедельник вырастают 99 чужих городов с чужим населением. Чужие во всем похожи на землян, если не считать того, что они в несколько раз меньше. Из-за подобных пертурбаций население постепенно мельчает. Это прогрессивно и практично. Ведь дублирование мелких лю­дей требует гораздо меньше матери­алов, а их содержание меньше средств. Разумеется, эти крохотульки — не наши, но сие никого не волнует.

 

      Преимущественно люди умирают не своей смертью: они идут в пищу насекомым. Убивать насекомых запрещено, да и невозможно. Правда, некоторым полиционерам изредка дозволяется  стрелять в них микроскопическими са­харны­ми пулями.

     Согласно прогнозу известного журнала "Скотт", в следующем столетии габариты Гомо сапиенс ми­ни­кус  уменьшатся еще, а, стало быть, люди не будут доступны и восприятию инфузорий. Глав­ную угрозу жизни даст броуновское дви­же­ние.

 

     Надо сказать, ваш покорный слуга счи­тается долгожителем и относительно крупной особью. Так, позав­чера я развлекался тем, что летал близ озера на стрекозе красотке и схло­потал штраф в 200 тавриков. Это мизер. Занимаясь контрабан­дой мед­вяной росы, я за час зарабатываю вчетверо больше.

 

     Иногда у меня пробуждается мысль, что я рожден не в бредококоне, а незаконным естественным способом. Развивать ее не думаю — в каж­­дого новорожденного взрослого закладыва­ют память о фиктивном райском детстве.

 

 

     Около года назад возникло обстоятельство пре­странное: целый месяц я не видел ни луны, ни звезд. Небо было непрерывно затянуто дымами, облаками, туманами, и мне пришла в голову догадка: на гиперримановой планете!" И не раз даже чертил тре­угольник, дабы про­верить, равна ли сумма его углов 180 градусам. Действительно! Но как я мог проверить? Изменились не только треугольники, но и приборы! И все-таки остатки слабой на­деж­ды заставляли измерять. Вдруг я на Земле! Однако сло­жить углы не удавалось, а когда удавалась, упрямо ока­зывалось одно: результат равен ну­лю.   

 

     Крыша моя поехала и почудилось: я жи­ву не где-то, а на Земле древнего **-го века и нахожусь в лечеб­нице для гене­рал-фельд­мар­шалов. В числе прочих преступлений мне по­чему-то приписывали изнасилование Де­да Мороза и бранные слова по адресу кареты высокопоставленного чи­­нов­ника имярек, которая об­­рыз­­­гала меня грязью. Но по наитию таки отыскалась златая истина: "Вокруг подсадные утки и лжесвидетели!". В самом де­ле, разве мо­жет существовать фантастический феномен, на­зы­вае­мый "грязью", во вре­ме­на каре­то­стро­­е­ния? А с Дедом Морозом проще: многие знают, что, в отличие, скажем, от Будды, Мухаммада и Лао Цзы, его не было. Персона он не историческая, а мифическая.

     Логический вес мощных доводов проявился: лечеб­ница, санитары, генералы исчезли как наваждение.

     Я мигом собрал циркули, транспортиры, а также прочую измерительную дребе­день и ве­лел рабочему муравью выбросить эти вредные для здоровья предметы куда следует.

 

 

 

                                                                    1986 г.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

АБАЛЬМАНТОВОЕ ДЕРЕВО

 

 

 

     Некогда на земле росло абальмантовое дерево. Раскидистое, не выше яб­лони, с коротким и гладким розоватым ство­лом и сочными светло-зелеными листьями — оно выглядело легким и нежным, съе­добным от кор­ня до вершины.

     Плоды абальмантового дерева издалека на­по­ми­нали мандарины. Вблизи они поражали про­­све­чи­­ва­ю­щей кожурой и полупрозрачной мя­котью с иссиня-черными семе­на­ми.

     Ядовитыми листья и плоды дерева не счи­тались, но отведавший их начинал ощущать себя очень чуднó, а затем обычно уми­рал: либо от укуса бешеной соба­ки, либо от раны, полученной в драке, либо еще от чего. А если не отдавал душу, то стремился просверлить себе голо­ву, выколоть глаз или повеситься.

     Цветки абальмантового дерева походили на дохлых бабочек и пахли чем-то непостижимым.  Запах не казался ни плохим, ни при­ятным. Он был до умопомрачения завлекателен. При­ню­хав­ший­­ся к цвет­­­кам норовил принюхать­ся больше: за од­ним ароматом как бы скрыва­лись два, за этими двумя — новые арома­ты. Человек, попавший носом, чувствами и рассудком под влияние дерева, желал мыслить и жить запахами, плыть за ними в бла­женных ви­дéниях, а время пре­вра­ща­лось для по­доб­ного про­ста­ка в бытие запахов, а не вещей.

     Тот, кого не уводили от дерева, принимался странно дрожать. Постепенно дрожь усиливалась, бедняга преображался в мут­ное пят­но и исчезал.

     А те, кого оттаскивали, говорили, что не претерпевали боли; их будто игриво пробовал разрывать на части легкий и веселый дух.

 

 

     В ту пору, когда произошла наша исто­рия, абальмантовых деревьев почти не ста­ло: их вырубили осужденные. Интересующимся прихо­ди­лось со­вер­шать дальние путешествия. Послед­ним добрался до дерева чиновник Ди­ле­най.

     Диленай с отрядом солдат забрел в ненаселенные области провинции Сибей за уро­чища Юйгушана и нашел цветущее абальмантовое дерево у подно­жия горы Свю­ти­цай.

     Сперва Диленай отвел воинов на четыре чжана от дерева, привязал солдата Тангун-Гёна на длинной бечеве к своему поясу, принудил перемещаться у дерева, чередовать позы. От­­пустив солдата, Диленай еще раз оп­ределил направление ветра, осмотрел скалу, возвышающуюся в десяти шагах с наветренной стороны, и при­казал приковать себя к ней. Четыре дня и три ночи прикованный Диленай простоял у ска­лы. Его едва живого поместили в паланкин и унесли.

    

     Провидению было угодно, чтобы Бабундох, правитель про­винции, обо всем узнал, и в подробностях. Он, не раздумывая, велел исполнить пра­восудие. Законы Поднебесной ясны как день; по­это­му после долгих пыток Диленая казнили, а солдатам дали по пятьдесят палок. Самый крепкий солдат Тангун-Гён не выдержал избиения: его призвал к себе Владыка потустороннего ми­ра. Остальных воинов отряда Бабундох направил к порогам реки Хунг­шуй­хэ для сме­ны гар­ни­зона крепости Дун­по. В пу­ти сол­дат накрыла снежная лавина. Ни один не спасся.

 

 

 

*         *

 

      Прошло триста лун. Приближенные и слу­ги Бабундоха стали замечать непривычное: иногда на часы, иногда на дни правитель куда-то исчезает. Его портные шеп­тали: "Ван быст­ро изнашивает одежды! Ка­ждый день шьем новые!"

     Одежды ли главное для князя! Кто больше Бабундоха удачлив, счастлив, весел? У князя бы­ли кла­­довые с драгоценностями, двенадцать жен, много детей, восемь дворцов и любовь По­ве­ли­те­ля подлунной.

 

     А умер властитель, подвергнувшись чудесным превращениям. Однаж­ды вечером он сидел на террасе в обществе писцов. У ламп стаями носились бабочки. Внезапно его голова приобрела прозрачность и пропала. Едва виднелись глаза и зубы. Затем всё ос­ле­пила вспыш­ка, — и раздался страшный раскат грома. Молния ударила очень близко — задымилась ветка тунгового дерева. Бабундох сделался доступным зрению, но это оказался помолодевший Бабундох: его лицо, кожа, волосы, дви­жения заменились на юношеские...

     Никто не произнес благодарения Небу, никто не потребовал принесения очисти­тельных жертв. Писцы были слишком молоды. "Хао Ван Бан Чжур, хао!" — только воскликнули они.

 

     И необыкновенное тело Бабундоха немедленно покрылось язвами, похожими на следы кипятка. Ночью пра­витель скончался в мучениях.

   

     Через восемьдесят разливов рек внук Бабун­доха, князь Маманхай обнаружил: ворота в дав­но забытый замок Осенней Задумчивости тща­тельно заложены кирпи­чом. Не найдя другого входа, князь приказал сломать стену.

     Поднявшись по лестнице замка и пройдя бо­ко­вую ан­филаду, князь узрел огромную залу с полуразбитой стеклянной кровлей. В зале росло абаль­­мантовое дерево. За десять шагов его ок­ружала высокая и прочная стальная ограда. Снизу доверху прутья огра­ды усыпали длин­ные ши­­пы. Абальмантовое дере­во бы­­ло живым, но оно высыхало и, наверное, потеряло спо­соб­ность цвести.

      Маманхай подошел ближе: острые железные шипы на ограде были за­ржавлены и сплошь усе­яны клочками шелко­вых и парчовых одеяний.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ЦВЕТНОЙ   РЕЙД

 

 

     Подлодки типа "Скилэнд" довольно внушительны. Они оснащены почти игру­шеч­ными бесшумными дви­гателями. Бое­вое сна­­ряжение этих субмарин не занимает много мес­­та, но их полезная площадь забита оборудованием спец­назначения и на них не повернуться из-за тесноты. Совмещение камбуза с гальюном, а спаль­ного кубрика — с машинным отделением полбеды. Гораздо хуже то, что прой­­ти из кубрика в камбуз, не пропоров жи­вота о выступа­ющие элементы спецоборудо­вания, не пред­ставляется возможным.

 

В N… году такая подлодка приняла меня на борт поздно ночью. Я вёз пакет из Главного штаба флота и на следующий день намеривался высадиться. Всю ночь мне снился скверный сон об одном и том же. Снилось, будто я сижу на корточках на лесной по­ляне, упираюсь плечами в колени и непрерывно вытаскиваю из горла застрявшие в нем серебристые гвоз­ди. Гвоздей должно было быть штук пять или шесть, но я вытащил их несколь­ко дюжин и не понимал, почему они не убавля­ются.

     Проснулся поздно. Сильно пахло земляникой. Лодка шла под поверхностью воды, выставив перископы. Я отправился по щелеобраз­но­му коридору-лабиринту в противоположный ко­­нец судна. Приходилось часто дер­жаться за поручни и вентили спецоборудования. Коридор внушал смутные опасения, но ино­го рода, чем свя­занные с возмож­ностью наскочить на прущие из стен, потолка и по­ла металлические штыри.

 

 

 

      Камбуз-гальюн выглядел оригинально. В его центре громоздилась внушительная модерная пли­та, похожая на компьютер зенит­ного уп­равления. Все сверкало нечелове­чес­­кой стерильной чистотой. Вдоль стен располагались столики наподобие пе­рил. Что касается приспособлений для естествен­ных по­треб­ностей, то их не обнаружилось. В камбузе торчал кок-уборщик, а рядом околачивались отдыхающие от вахты матросы. Лица расслабляющихся имели интенсив­но-ли­ло­вый цвет. Из на­груд­ных карманов черных тужурок матросов высовывались пластмассовые дозиметры. Эти люди появились на свет из яйцеклеток штамма AР-400-БЮЗ, оплодотворен­ных в ретортах Мор­ского ведомства. Мат­ро­сы оказывались промежуточным про­­­­дук­том про­из­водства я так-та­ки не смог вспомнить: под­воем или при­во­ем?                   

     На моем френче не было знаков различия, и матросы приняли меня за командированного мичмана. Это мне чуть польстило, хотя в действительности я числился временно призванным офицером запаса. Облокотившись по примеру матросов о пристенный столик, я достал пачку сигарет и закурил, не подавая особого вида. Ма­тро­сы не скрывали недоумения. Один из них решился на не совсем внятное движение, но в этот мо­мент до башки дошло, хитрое уст­рой­ство не только камбуза, но и гальюна, и матрос остался на своем месте.

 

     Когда я вернулся к облюбованному столику, меня обступили матросы во главе с коком и потребовали сигарет. Они определенно осатанели от длительного рейда и запрета курить на суд­не. Моя пачка тут же исчезла. То там, то тут за­мелькал язычок зажигалки. Почему-то каж­дый, словно дикарь или ребенок, норовил щелк­нуть зажигалкой сам, не собираясь прикуривать у соседа.

     Через полминуты морячки побросали сигареты и начали плевать­ся. Мне возвратили пач­ку. Сигареты у них загорались, но не дымились. Вскоре перестала дымиться и моя. Пос­ле того, как матросы шваркнули сигареты — она сделалась совершенно безвкусной.

      Я удивился тому, что от котлов, сто­я­щих на раскаленной плите, не поднимается пар.

    — Четвертые сутки суп в котле не закипает, —  выпучив буркалы, произнес кок. 

     Матросы дружно сфигурили непристойные жесты и послали кое-куда сухой паек и теплую окрошку.

     Так и не разобравшись в этих странностях,  да и не слишком философствуя на борту, я закончил путешествие, высадившись на острове Мокольм.

 

 

В тот же день подлодка затонула.

 

 

     Вот в ясную погоду я сижу в парке "Селд-Рок" среди секвой-подростков. Сильно пахнет земляникой. У меня бульварная газета "Плок" со статьей о секретных подлодках. По песчаным дорожкам прыгают зеленые воробьи и скачут розовые вороны.

 

    Да. Служебный пакет имел стандартную форму, но я понимал: в нём не бумаги. От него исходил запах... Который? Да тот самый, земляничный. На острове я заметил, что в оберт­ке пакета появились пять-шесть рваных отвер­­с­тий, похожих на следы крупных гвоздей.

     Отчего взрыватели микроснарядов сработа­ли не сразу? Не из-за аномальности ли судна?

      Зеленые воробьи улетели. На секвойях расселись краснобородые ангелы, уста­вили огромные фиолетовые очи…

 

      Я проснулся. О-о-о-о! Где цветные виденья, и где черно-белые мысли!! Пред­меты струились, как дым.  Бу! Бу! Бу! Ля-а-а! Лодка шла под поверхностью воды. Слегка ощущалась качка. Еле слышно прозвучала электрон­ная склянка. О премерзкий запах земляни­ки! Не успел я протереть глаза и осмотреться — в настоящем пакете отчетливо защелкали пружины.

     Опоздал вещий со

 

 

 

 

 

 

 

 

ШАПИТО

 

 

      В мае 1977 года, выйдя из подземного пе­ре­хо­да у метро, я обнаружила на пустыре ры­жие ку­пола. "Шапито линяет", подумала я и, продрав­шись сквозь толпу, внезапно оказалась а трех шагах от торговцев в рваных до полного бес­стыдства костюмах. Торговцы были зе­ле­но­-синие и дро­жали от холода. Один упрятался в ска­­фандр. Немудрено.

     На рыжем обгоревшем брезенте валялись без­делушки типа раковин-пепельниц., сто­­яли ни с чем не сравнимые редкостные цветы в ржа­вых банках из-под пиротехники. Шла бойкая торговля бусами, лентами, по­гре­муш­ка­ми для попсовиков и осколками стереоскопических зеркал. Блестящие ленты и ни­ти бус оборванцы вытягивали из канистр и резали на куски крохотными автогенчиками. Такими "зажигалками" не пренебрег бы уважающий себя взломщик.

     Движения продавцов отличались вялостью и замедленностью, бусы необычно сверкали буд­то внутри них светились мощные маленькие лампочки. Среди желающих приобрести диковинки не прекращалась грызня, стремящихся про­лезть без очереди отпихивали. Я не сразу смекнула, что и сама очутилась в хвосте.

 

     Фрагменты стереоскопических зеркал не поль­зо­ва­лись успехом: они были доро­ги и предна­значались для гадалок, но некая солидная дама, отбывающая за мной второй круг, не отводи­­ла от своего осколка глаз.

     — Быстрее, девушка, покупайте! Сейчас ми­ли­ция придет! — услышала я ее озабоченный голос.

      Почему-то, возможно, из-за тайно­го стра­­­ха контрабанды, я отказа­лась от пе­ре­ли­ва­ю­ще­гося оттенками радуги учтиво вы­тя­ну­то­го куска бус и пока­зала на притулившийся у канистры удивительный цветок в консервной банке. Зеленый торговец стра­даль­чески ухмыльнулся, бросил мут­ный взгля­д туда, откуда ожи­далась милиция, потом на меня и заломил чер­вонец.

     Я забрала банку. Ко мне пригнулся пожилой граж­данин и, постучав себя кос­тяш­ками пальцев по лбу, прошипел что-то назидательное.

 

 

     Дорогой я без конца останавливалась и любова­лась ра­с­тением: в центре его цветки на­поминали пестрых шмелей, по краям влажно блестели от сока, еще дальше — загибались в голубые с розовым шпоры. Ли­стья... Листья не походили друг на друга, но в каждомизящные дырочки, окошки, обрамленные жилками-спи­раль­­ка­ми. Я не ска­зала главное! Запах! Это невероятный аро­мат волшеб­ной страны! А но­во­строй­ки обычный советский "Ман­­хеттен" почудились седьмым небом, когда я двинулась в их сторону.

 

      Дома меня чуть не хватил удар: попытав­шись пересадить растение, я не увидела корня. И уже заподозрила обман, как заметила, что, будучи вынутым из банки, оно не упа­ло, но вос­село на подпорки-крес­ла и вдобавок уперлось в подло­котники. Габитус у это­го сибарита был изумрудно-иг­но­ри­ру­ю­щий.

    Не хочешь расти в земле заставлю колбасу есть! — выпалила я.

       — Жирной колбасы не потребляю, – над­мен­но подпустив невнятный, но прозрачный на­мек, ответило рас­тение и, вскочив, бешено помчалось по комнате. Юр­к­нув во внезапно появившуюся в углу щель, оно гнусно пискнуло и исчезло.

     А вблизи подготовленного сосуда воз­ник  совершенно иной цветок...

 

     Второе растение поражало нормальностью, отсутствием изгибов, абсолютно одинаковыми и регулярными супро­тив­ны­ми листьями. Правда несколько косовато торчал длинный лило­вый корень, зато как живая, смотрелась фу­раж­ка с золотой кокар­дой.

     К этому растению я почти привыкла. Существом оно оказалось довольно-таки сносным и в принципе смирным! Не капризничало. Вре­мя от времени выпускало розовые и желтые лепестки с гер­бами и водяными знаками. Говорило только о простом. Сидело в грунте крепко и уверенно.

     Однако к июлю растение сильно разрос­лось, его выпирало из суповых горш­ков и  даже семилитровых кастрюль. Я обнаружила: по но­чам оно втайне бегает на общественную клумбу, уса­жен­ную бархатцами и настурциями. С каждым разом оно задерживалось там все дольше.

 

 

     Я обошлась без претензий, но, пользуясь случаем, заказала бочку с крепкими обручами, а также купила стальной плом­бир и собачий ошей­ник.

     Проклятое растение что-то пронюхало и на­ча­ло вянуть. В августе его выбросила.

 

     За лето рыжие купола у метро исчезли. Их разобрали дачники и растащили кто куда. В конце сентября я опять натолкнулась у подземного перехода на дрожащих от холода зелено-синих тор­говцев. Возле них — никакой очереди.  

     Прямо на мостовой ле­жали сварганенные из ска­­­фандров акваланги и полоски рыжего картона, уты­канные про­зрачными жучками-паучками. На­вер­ное, пауч­­­ки эти гораздо хуже и мельче, чем те, что сбывают на толкучке у "Юного техника". Без микроскопа их хорошо не разглядишь!

     Больший успех имел сине-зеленый тор­говец, стоявший в стороне. По­дойдя ближе, я уви­дела стереофотографии ожив­лен­ных, на­пол­ненных людьми улиц античных полисов. Приезжий пе­дагог сумел определить Пальмиру и Ва­вилон. Его настойчивые потуги выяснить на­звания прочих городов не увен­­чались успехом: окружающие пожимали пле­­чами, а про­давец хмуро молчал.

      Мне понравилась фото­графия с выводком саблезубых тигрят, и я купила ее. Надо было заранее догадаться, что сте­ре­о­ так  быстро портится! А, возможно, кадры сделали на кадрах. Через пару дней тиг­рята ис­чезли и на снимке проступили унылые приболотные заросли; через неделю на месте зарослей уже красовались свайные хижины и бритоголовые субъекты в звериных шку­рах; еще дней через пять — деревянная мельница с крыльями от фундамента до облаков.  

     Вскоре сельский пейзаж безнадежно ухудшили застройки небезызвестных домов сто трид­­­цать больной серии. Затем здания пре­вра­ти­лись в руины — предстало будущее пла­не­ты.

 

    Фотография перед вами. Смотрите на тепереш­нее изображение! Песчаный стерео­­холм!! Ни бетона, ни кирпичей.

 

     А эта задумчивая четырехглазая свинья еще сегодня утром не держала в зубах бластер!

 

 

 

 

 

 

 

 

МИСТЕРИЯ

(пьеса-ремарка)

 

     Просторная комната с колоннами, каминами и всяческим неуместным ин­вен­та­рем. Повсюду огнетушители. Над этой комнатой — другая, с обстановкой тривиальной, если не считать того, что из ведер на столах торчат гигантских размеров овечьи нож­ницы и не менее гигантские карандаши. Обе комнаты со­единены лю­ком, посреди люка — канат.

    По нижней комнате разгуливает долговязый мо­лодой человек и бес­престанно хихикает. Вышагивая, он высоко поднимает колени и каждый третий или четвертый шаг задевает коленной чашечкой за подбородок. С одного бока он действительно молодой человек, а с другого бока совсем иное, причем фиктивное, нарисован­ное или глянцево-глиняное: абсолютно недодуманное ре­жис­сером.

     Молодой человек как будто предвкушает при­ближение оке­ана удовольствий, похлопывает се­­бя по бо­кам и ляжкам.  Входит в азарт и начинает сшибать пинками стоя­щую там и сям неуместную мебель. Успокаивается. Вальяжно садится на качели. Качели совершают полузакончен­ные фигурные ко­лебания. Возникает не­отвязное ощу­ще­ние, что половину ко­лебаний съе­дает спрятанное за кулисами огромное животное. В правом дальнем углу сам собой дергается и подпрыгивает зеленое полотнище.

 

     В полу нижней сцены открывается прежде не­ви­димый люк. Из люка показываются чьи-то но­ги, затянутые в черное; ноги извиваются, то по­являются, то исчезают. Из люка вылетает, сохраняя вытянутое положение тела и изви­ва­ющиеся ноги, существо неопределенного пола в черном и красном. С дискантным криком оно падает на сцену, успевая уцепиться рукой за канат.

     В этот момент долговязый человек срывается с ка­челей.

     Раздается невнятная какофония. При очень силь­ном желании на фоне последней можно расслы­шать звоны колоколов, звуки удаляющейся ракеты с мощным двигателем, слова песни пья­ного и блатного хора, а именно:                       

     — Дееевооо, за-ря, бобо-роди-ди — ди — ди — ца — а — а! — В интонации пения присутствует, несмотря на неверное про­из­но­ше­ние, от­тенок очень византофильский, уважительный и весьма благост­ный или же, наоборот, некий богохульственный и даже порнографический, — разобраться семи пядей во лбу не хватит. И все-таки из зала доносятся угрозы, проклятия, эк­­ста­­тические всхлипы, слова молитв. Среди пуб­ликии взнесённые кулаки, и блеск слез умиления. Атмосфера накаляется. Зри­тели вцепляются друг другу в волосы.

 

     Под звуки извергающегося вулкана на сцену вступает колонна мили­ционеров и пожарных. Хор замолкает. Блюстители ловят, а огнеборцы жарят на костре жирного страуса, в которого как-то незаметно успел превратиться молодой человек с необычным боком.

 

     На сцене — трапеза. Ранее исторгнутое из люка лицо неопределенного пола в черном и крас­ном тоже хочет взять кусочек страуса, но его не подпускают к костру. Обиженное, оно удов­летворяется тем, что обряжается в страусовые перья.

 

      Наевшиеся пожарные забираются по канату в верхнюю комнату. Этот процесс медленен, — еще бы! у каждого пожарника в каждой под­мыш­ке по огнетушителю. Милици­о­не­ры прыгают в нижний люк. Из люка доносится чихание, мурлыканье и зву­ки возни. По­жарные курят, бросают непотушенные спич­ки и недокуренные сигареты, много и хрип­ло кашляют и заодно раз­би­ра­ют, режут ножницами огнетушители. Раз­­бирают они их неумело и край­не вяло, задевают локтями за различные предметы и с громом их роняют, чем-то обливаются.

 

      Из нижнего люка доносится крик и на сце­ну летит второе лицо в черном и красном.  Вто­рое лицо быстро оправляется, держа в руках писсуар таким образом, что невоз­можно распознать, какого оно пола. Кинув наполненный туберозами писсуар в сторону зритель­ного зала, оно пытается отобрать у первого ли­ца стра­у­совые перья. В ход идут разнокалиберные атрибуты неуместной обстановки. Рваная коробка, попав в плохо потушенный костер, начинает интенсивно пылать, притом клубы дыма избирательно идут в верхний люк, вокруг которого сидят пожарные.

 

 

 

     Пожарные с профессиональным интересом ве­село принюхиваются. Постепенно на их лицах появляется озабоченность! Испугавшись возгорания каната, пожар­­ники вытягивают его наверх, роняя эма­ли­ро­ван­ное ведро в люк. Ведро подобострастно улы­ба­ется и, подчиняясь закону Нь'ю­тона,  летит вертикально вниз и ударяется о сцену.

 

     На сцену выскакивают милиционеры в поис­­ках смуты. Ведро, подпрыгивая на ручке, кланяется им. Его отшвыривают пинком туда, куда улетел писсуар. Увидев, что канат исчез, милиционеры требуют его опущения. Покрытие сцены, источая дымки, помалу занимается. Опасаясь за свои туники и пан­талоны, первое и второе лица неясного пола норовят спрыг­­нуть в люк, но ближайший милиционер вовремя хватает их за ноги. Завязывается борьба с брыканиями, лягани­ями и спец­при­емами. Прочие мили­ци­о­не­ры пререкают­ся с пожарными и участия в ней не принимают. Не вытерпев, один из них без всякой команды принимается стрелять в верхний люк. Ноль реакции! Пожарники пишут карандашами за уша­ми друг у друга. Канат так и не опущен. Зритель­ный зал в дыму.

 

   Выстреливший милиционер, зычно призвав Аллаха, берет ог­нетушитель и направляет его струю в верхний люк. По случайности пожар тухнет. На по­жарников находит паника. Они швыряют в правоверного милиционера  огнетушители и тем пытаются от него от­биться. Блюститель порядка ловко лавиру­ет, отплевывается от серной кислоты. В суматохе из верхнего люка выпадает канат. Окан­то­ван­ным латунным концом он ударяет милиционера по виску — тот падает замертво. На его лице блаженная улыбка. По­­­хожая на гурию, Раз­руши­тель­ни­ца наслаждений и От­вра­ти­тельница страданий принимает истинно правоверного в свои объ­ятия и, шествуя по воздуху, уносит его прямо на Небо. Обрадо­ванные появлением каната, милиционеры друж­но взби­раются наверх.

     Не заметив Отвратительницы страданий, пер­вое неопре­деленнополое лицо вызывает неотложку. Не­отложка отвечает, что она уже отложена, и что вообще сегодня санитарный день, про­рыв канализации, распрямление рыболовных крюч­ков и бра­ди­кардец автомобилей.

     Пожарные, запоздало обнаружив штурм, едва успевают захлопнуть люк. Самый верхний милиционер, получив от лючины травму, падает вниз. Несмотря на такое об­легчение, канат трещит под тяжестью его товарищей и обрывается. На сцене образуется куча, порастающая страусовыми перь­ями.

     Перьевая куча превращается в гигантского страуса, размером с жирафа. Страус-жираф про­шибает головой люк и на­чинает клевать и жевать пожарников, стремительно увеличиваясь в габаритах.

     На спину животного по пожарным лест­ни­цам еле-еле взбираются лица в черном и красном.

 

     Страус-жираф ломает сцену и все ее пере­борки. Из-за кулис выкатываются мощные ко­лобки с телескопическими ушами и уничтожаются за границей пятен света. Сыпятся огнетушители, овечьи ножницы, гигантские каранда­ши и хи­хи­ка­ю­щие эмалированные ведра. В сопровождении этих предметов страус-жираф идет в зрительный зал. Зал трепещет от восторга. Ряды пустеют. Занавес криво-косо сваливается, но, повиснув, ос­та­ет­ся фривольно зад­ранным.

    

     На улице животное запутывается в элект­ри­чес­ких проводах и падает, внося бес­порядок в коммуникации. На падшего страус-жирафа на­бра­­сывается толпа и жадно рвет страусовы перья. Выпавшие из огромной туши мили­ционе­ры и пожарные гонятся за их облада­телями.

    

     Лица в черном и красном маршируют по кры­­­ше отъезжающего троллейбуса, размахивая букетами из  перь­ев.

 

 

      Голос диктора-робота:

 

     — Поступила неожиданная новость с космической станции. Через две минуты Луна упа­дет в Средиземное море...

 

 

 

                                                                                   1985  г.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

СТРУННЫЙ СЛУЧАЙ

 

 

 

      Белый шум пропал. Возник розовый плеск. Обитатели Арфы мгновенно потеряли источники бытийства. Ученые лежи за­стучали пиморами по жиропам. В лежиных булавкокках не укладывалась мысль о том, что белый шум исчезнет.

  Некий седауплис решил приспо­саб­ли­ваться. С чего начать, он не знал и поэтому сделал очень неприличную вещь, а именно: грэ... хэ... брэ... Об остальном умалчиваем, дабы никого не развращать и не извиняться за выраже­ния.

  Конечно, из-за таких деяний скафандр се­да­у­плиса прорвался, а молекула существова­ния упор­хнула. Надо понять удивление седауплиса, когда оказалось: можно жить без ска­фан­дра и су­ществования и пе­ре­дви­гать­ся с помощью голых пимор по струнукам и синаузукам.

 

  Задохнется идеобормот, изувечится зло­пы­хали лежи, — испустит сияну в однотерцие.

  Лежам поддакивали строестои, ходиманты и седауплисы. Умиранды молча­ли. Пом­чаль­ни­ки не могли остановить­ся и разобраться в происшествии.   

 

  И все же аномального седауплиса обоня­ли с изумлением и любопытством. На многих на­шла строестоевость. Только несколько седау­пли­сов сотворили — не скажем что — и стали рвать скафандры. Вместе с кусками оболо­чек от­­ры­вались пиморы, ранились жиропы, но ус­пех се­дау­плисов был грандиозен. Их дей­стви­ями заразились помчальники и вызвали реакную цепнацию.

      Здесь в обоводах понеслась дурабанда:

  Немедленно прекратить грэхэбрэние! сквозь­струнно вспыхнул Главный верхораж. — Попытка жить на одной арфе с розовым плеском есть измена папизне! Разом положим жиропы за наше плавное прошлое! Да не ступят наши пиморы на жучные нам струнуки и синаузуки!

  Верхораж пронзительно свистнул и отдал сияну вакууму.

 

  Грэхэбрэнувшие помчальники и седауплисы с иро­нией в тычинах обоняли блендец верхоража. Их испорченная сияна совсем отвернулась от запонов претупений и препонов стыдомления.

  — Без препонов стыдомлений мы достиг­нем раступений! — пели они.

  И нагие пошли вперед под бледно-про­зра­ч­­ным зламенем, забивая зарницы зу­да в про­пле­шины плюгавой памяти.

 

  Плеск всклекотал. Ширнул в ничто. Тиши­ной взорвался. В шушмаре зашевелились червями бес­ша­баши. Кло — ко — то! Ти — ре — но — мо!

 

  И куда-то исчезли седауплисы, далеко ум­ча­лись помчальники, перевелись лежи. Остались пшикхоллы, строестои и умиранды.

   

 Пшикхоллы продавали люфтшпендих и ко­ло­фрондили.

 

     Строестои — строестояли.

     А умиранды смердили и смердели.

 Таков был самый шикарный та-акт пре-лю­дии.

 

 

 

 

                                                            1982 г

 

 

 

 

 

 

ПЕРЕЛОМ

 

(Этюд)

 

     Над Ленинградом горела звезда по прозви­щу Солнце. На Садовой дымливое пламя лени­во по­жирало крышу трамвая. Гряз­ный водянистый снег чавкал под ногами прохожих, щуривших глаза и морщив­ших постные лица.

 Напротив трамвая у Садовой, 36 надолго застыл сбежавший из психинтерната юро­ди­вый. Он улыбался, тихо повизгивал и с видом только что вылупившегося, но умного пингвиненка глядел на мир. Поминутно подносил к губам или веждам зелёную рамку из дет­ского набора для пускания мыльных пузырей, то свободную, то с радужной, то с матовой мыль­ной плёнкой.

 

     Тем временем чрезвычайно приличный, сма­хивающий на корюшку мужчи­на переводил через до­рогу ветхую старушку в блокадном паль­то и дореволюционной шапочке; некогда знаменитый, но ныне спившийся футболист в тридцать шестой раз повторял свой ежедневный маршрут от "Мет­рополя" до Садовой, 72, и обратно; оживлённо глаголя, шли гуськом пятеро респектабель­ных лиц южной национальности. Лица эти кутались в воротники и трехчасовую щетину, кри­вили мохнатые брови и, перека­шивая усы, бросали в воздух междометия, слег­­ка отдающие чем-то непристойным.

     Один южанин, интенсивно жестикулируя, слу­чай­но отвёл в сторону обшарпанной стены руку и обронил из подмышки на снег розовую ко­жа­ную перчатку. Перчатку тут же подобрал и спрятал в карман ханыга, неожиданно выскочив­­ший из пропахшего пармскими фиалками подъ­езда. Ханыгу чуть не сбила с ног хихикающая, надрывающая живо­тики команда пэтэушниц.

     Хихикать пэтэушницы начали еще два часа назад, и два часа назад забыли причину весёлости, но непрерывно подкрепляли её свежими резонами. Последним стимулом к смеховой гим­настике послужили сексапильные, сек­со­мо­биль­ные проявления южан, выражавшиеся в дви­жениях рук, голов, усов, а также — в очередных восклицаниях. Бежавшую медленнее подру­жек, карапузеньшую пэтэушницу самий лют­щий, са­мий усатий, самий тёлстий юзанин пац­ло­вал в нос, ушу и шею.

 

 

     Звезда по прозвищу Солнце как-то незамет­но исчезла, по небу поплыли быстрые дымки клоачных оттенков. Серый снег и серая высь смешивались в единую субстанцию — мир терял избыточные измерения. Стали зажигаться окна домов, выплескивая наружу новые диссонансы, подчер­кивая мрак и вызывая не­объ­яс­ни­мую неуютность, одичающую отчуж­денность. По­шел ли­шен­ный сне­жи­нок снег по­полам с дождем. Вокруг мелькали не люди, а невнятные силуэты курткистов, плащистов и пальтистов. От туш автомобилей веяло металлическим холодом, из­морозью и одномоментно паром и влагой. Еще неспящие, верно, помешанные, на­халь­ные го­лу­би в ослеплении бегали у ног идущих и почему-то напоминали потерявшим лиловость мок­рым и бес­форменным опереньем о гре­хе и пороке.

     Порождаемые транспортом шумы отражались от домов, глушили друг друга и почти не ощущались, создавая небывалый раковинный фон, дыхание, слуховое осязание, общую волну, проходящую сквозь кости, камень, землю, светила и тончайшую границу этого мира.

 

 

     Все звуки внезапно перекрыл очень известный, но непостижный скрежет. Ухнуло что-то громадное. Где-то что-то звенящее, чмокнув, упа­ло в нечто вулканно-булькающее. Пригнув хребты и воздев вверх пасти, самозабвенно завыли собаки, почуяв только им доступные инфразвуки. Наиболее предусмотрительная пуб­лика при­нялась метать под язык таблетки ва­лидола...

      Затем донельзя естественно и гармонично взды­­­бился над пространством и временем всхли­пы­вающе-за­са­сы­ва­ю­щий контраль­то­вый гул.

     Схватившись рукой за телебашню и упираясь локтем другой руки в Кронштадт, пья­ная душа города стерла надоевший грим а-ля Паль­мира и, торжествуя, растоптала бе­тон­но-блоч­­ными протезами корону Санкт-Пе­тер­бур­га. Гля­дя на свое отражение в озоновом поясе, демонстрируя семи сферам эфира щегольские знаки тлена и проказы, душенька разверну­ла изглоданные молью крылья и старчески потянулась.

     Шамкая ртами, из её пор вылетели души преставившихся в блокаду, облепили липкой массой фонари, окна и рекламы. Многочисленные тощие души, поглощали свет и меняли законы его преломления. Облучившись, они кинулись прочь — наблюдать ревнивым зраком за мусорными бач­ками и помойками, ловить тонкий кайф в красе и корчении алиментарной ди­стро­фии.[1]

     Ретировались в страхе нарушившие режим го­луби, выгнули спины коты и зажгли глаза предохраняющим от призраков изумрудным огнем. Лязг­­нул копытом конь под Медным всадником, попытались восстать тысячи при­зраков подревнее, но застыли в бессилии, стиснутые тя­­го­мотиной дления длительностей и мерзостью кри­вой прямоты.

 

     Стихла волна необычайных восприятий. Про­мча­­­лись два милицейских "козлика" и "чер­ный во­ронок". Где-то мигала "скорая", с проспек­­та доносилось дружное гудение и бзеньканье буль­дожьей своры пожарных автомобилей.

     Из-за нового часа пик неимоверного наплы­ва голодных и жажду­щих, стали спеш­­но закрываться бормошковые. В двери этих заведений, забаррикадированные стульями, неуемно тыка­­лись суконные физиономии недовольных подозрительных личностей. Дру­­гие недовольные, с фи­зио­но­ми­ями также не для калашного ряда, нетерпеливо поджидали куда-то сгинувший тран­с­порт. Кое-кто пытался останавливать машины частников. Кое-кто вертел баранку и давил толчковую ногу строптивцам. Кое-кто сидел до­­ма, принимая дозу телевизионной отравы или даже коктейль из прерываемых тресками и замирани­я­ми голосков ино­вещания. А некто из числа самых уш­лых, самых умных, самых счастливых ничего не чувствовал, не спал и не бодрствовал, поскольку не пожелал родиться.

 

     Звезда по прозвищу Солнце бежала вокруг галактического центра, шелестела магнитной сбруей, увлекала планеты и отстающее от них облако Оорта. За облаком устремлялось черное Противосолн­це, а за Противосолнцем — утыканная носами любопытных и осколками летающих ночных ва­зонов Антиземля.

     От Парагвая до Плесецка и от Плесецка до Парагвая земной шар полнился зеленовато-го­лу­боватым светом, мерами потухающим, мерами ускользающим. Лишь дряхлый труп Карельской геоло­гической платформы с ат­мос­фе­­ра­­ми, озерами и лесами смотрелся во всех ракурсах как серый плевок. Прекрасно выглядела Америка, и Северная и Южная. Правда, кишащая гадом и гнусом сельва бассейна Амазонки производила впечатление зеленой немочи и кисло-медной от­равы.

     Энтелехия биосферы вздыхала. Терзаемые кош­марами мягкой воды мол­люски Невы и Амазон­ки завидовали собратьям из Миссисипи, Нигера и Хуанхэ. А столь же мучимый геморроем и раз­мягчением мозгов НС, сидящий в филиале никому не ведомой обсерватории, некстати задумался о летаю­щих вазонах, забро­сил портупею на топчан, уставил взор на запад и упустил ред­костное небесное явление, объясняющее суть космоса...

 

     Что-то лязгнуло. Нечто ухнуло. На долю се­кун­ды озарился воз­дух, ощутилась краткая виб­рация, сейсмические станции зарегист­ри­ро­вали слабый толчок, память и история чуть перестроились, заместились экспонаты в музеях, записи в документах, роза ветров увяла, в сновиденьях ночь снеслась...

 

     Наутро распадающиеся трамваи пошли ми­мо ожидающих в другие, чем прежде, парки, южан на Садовой заменили скандинавы, а хихикающих пэтэушниц девицы, отчисленные за избыточную весёлость с филфака. Ханурики на углах дымили хабариками с иным табаком, вели светские раз­говоры о диковинном хабаре и сосали лось­он из пузырьков с небывалыми этикетка­ми.

     Тем временем юродивые зашагали, размахи­вая вышедшими из моды дипло­матами, всем довольные и на всё злые, но себе на уме.

      И главный юрод предстал зрению. Опять оку­нул рамку в раствор мыла.

      Виват, Будда!

 

 

    Комментарий. Речь идет об изнаночных сто­ро­нах душ. Лицевые, героические их ипостаси пор­­хают в эмпи­реях.

     Раньше и душенька-чухонка имела лицевые сегменты, вернее, сестрёнок блистательных, цар­­ственных, но они жили недолго. Слабы они оказались для большого и страшного государства, да и небезгрешны.

     Так, одна из них, ещё свеженькая и мо­ло­день­кая, подмочила крылышки в Цусиме, убила ми­нистра, будто бы опорочила себя на межнациональном поприще. Сестрица, постарше, про­иг­ра­ла Крымскую войну, продала Аляску за пару блёсток в северном сиянии, а в 1908 году в извращенной форме совоку­пилась с Тунгусским метеоритом, когда тот летел, прикинувшись электронным облаком, и Тунгусским ещё не звался. Но нет! Нет! Молчание! Иначе многое что порассказать при­дется.

 

 

 

 

 

 

 

 

КАК  ТОГДА  БЫЛО

 

 

     Взрачен и статен принц Арунский, но рох­лей прослыл и мямлей. Не мог он оказаться королем! Где ему пронзить копьем шею драгого тес­тя! Или проглотить трех ядовитых черных жаб, ото­рвать челюсть у цепного белого пса и промчать­ся с ветерком на пьяном огненном змее!

     Надоел принц Арунский доброму молодцу Бе­лисею послу страны Арун, и жене его пос­лице Кики-Маре...

    

     И пребывал однажды принц Арунский в по­лу­нощном царстве Лавянском, и был на обретище под холмом Ибирским, где теснились мно­гыя и всякыя шалаши принцессы Бастланской-Ла­вян­ской.

      Бледна и строга явилась несравненная принцес­са Лавянская, ибо последнее ей предстояло игрище. Ревели от ожогов змеи-скоморохи, про­­кли­на­ли что мочи принцессу и мать её Царицу — Ве­ликую лисицу, и отца её Слизняка Улит­ковича, царя подблюдного, царя при­блуд­но­го, пи­щу скворцов и ворон, жреца обритого, кро­маря недобитого, князя храповецкого. Лаяли и рычали здоровенные мохноногие белые псы, прокусившие паль­цы у претендентов.

 

 

     И разносился шум бессчетныя племена и роды раз­­ныя. И одежды всевозможныя, стогн застилая, пол­ни­ли глаз пестротою. Вдруг ахнула толпа, под­винулись ряды, праздник творящие. Это почу­яли псы белые вещие неладное, в единый миг взбе­сились, запрыгали по клетке, разом цакнули зубами по медной решетке — и не выдержала медь. Бросились псы на царя Слизняка Улит­ковича, разорвали его и помчались с лаем мимо бородавчатых черных жаб, опрокинули их кадку и были таковы.

 

     Завыли волхвы волхонские, бы если от колдов­ских мух нежвахаемых и блох не­ло­вых псовых, упали на колени у серого ис­ту­кана каменного, жертвенной млад­ше­брат­ской, да ворожеской истрогемской кро­вью залитого. Разгадала знамение принцесса Лавянская, расступил­ся люд перед ней...

    Только принц Арунский ничего не понял и остался стоять стоймином стойбищным, кутер­ме­сом, аршин проглотившим.

 

      Спус­калась с холма принцесса Бастланская­-Ла­вян­ская, затягивала на шее петлю жемчужную, но отобрали ее волхвы волхонские. Оглядывалась принцесса направо, оглядывалась налево, идя через толпу. Замети­ла пригожего принца Арун­ского — и наш­­ло на нее просветление изнебесное; взяла она этого бес­путного и безмогого сына короля Арун­ского за руку и повела к волхвам и царице. Прыскали волхвы принцессу и прин­ца красной водой мертвецкой и зелёной во­дой живецкой. Да, видно, перепутали они во­логи эти...

     Но засияла Царица — Великая лисица, сняла корону и отдала принцессе. Пошествовали, как положено, принцесса и принц к послу грозной страны Арун доброму молодцу Белисею.

     А принцесса так и плакала от счастья, забыла от радости умения ворожбиные, заклятья змеиные, говоры голубиные, а принц словно по­пер­хнулся, словно проглотил камень твёрд ши­ро­кий, молчал, будто позднеосенний карась кур­­­ка­нув­­ча­тый.

      Посмотрел Белисей на дивную принцессу Лавянскую и статного прин­ца Арунского, захохотал диким хохотом, засвистел буйным посвистом, схватил меч-кладенец — одним махом отрубил головы принцессе и прин­­цу. Вздрогнул весь народ, а волхвы задрали на себе одежды непристойно и принялись громко бормотать, бормотать, при­бор­матывать и в голые жи­воты себя бить.

      Но, срубив головы, поймал добрый молодец Белисей на лету злат-дамьянт корону, а во время бормотания жрецового крепко насадил на макушку жены своей Кики-Мары... Что делать? Какие здесь  речи молвить? Задудели волх­­вы в трубы труанские, и Царицей Лавянской стала Кики-Ма­­ра.

 

      Похлопал Белисей себя по плечам молодец­ким, запряг змеев-скоморо­хов в колесницу, по­гнал что есть мочи; изловил мохноногих белых псов и засунул им в глотки кожу ядовитых черных жаб. Издохли псы, и челюсти у них отвали­лись.

     Сгреб Белисей найденных тридцать на десять слиз­­ня­ковичей и раздавил их сапогами подкованными.

 

 

     Помолились все идолам каменным и принесли жертвы кровавые, зака­тила новая царица пир на весь мир, на весь сыр-бор и понтир.

    

      Собралось там сто сорок царей да королей.

 

      И я на пире был; пел, плясал, плевал и блевал, нагой гулял; оказался девятым в очереди к шалашу Царицы, бывшей послицы, ездил верхом на безухом, безносом и безглазом ца­ре-дураке-слизняке, прежнем молодце Бе­­лисее. Мёд и пиво пил — по бородище текло, а на пуп и уд не попало.

 

 

                                                   1997 г.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

СУП  ИЗ  ТОПОРА

 

 

 

     Остановился у старухи солдат пере­но­чевать. Издалека он шел, триста вёрст прошел. Устал, отощал, день-ночь форменный кафтан не снимал, шило-мыло отдал, ведро водки за время пути выпил. А на странноприимные дома да по­­стоялые дворы полушек жалко.  Сей­час дорожный документ  никому не указ — любой норовит вонюче­го солдата вон вытолкать.

    Хорошо, конечно, переночевать под крышей, но ведь и есть ужасно хочется.

     — Дай мне, бабка, харчей каких-нибудь", говорит он старухе.

        Что тебе дать, солдат? Нет ничего такого. Гости одно сжевали, другое с собой потащили. Коли можешь — беги догоняй.

      — Утомился я. Путь немалый одолел, не могу бегать. Приготовь здесь.

       — Из чего приготовить, мил-сударь? Не­уро­жай был, зима. За зиму всё съели. А что не съели, то жук источил, мышь изгрызла, приказной забрал. Не из чего готовить.

     Солдат — хвать по лавке пустыми ножнами от про­данного цыгану палаша:

      — Дай мне по­есть, баб­ка! Не дашь — исправника позову. — А сам туда заглядывает, сюда заглядывает и носом водит — пахнет чем-то вкусным в доме. И тем пахнет, и сем, да не взять припасов. Спрятала их старуха, едва солдата в окно завидела.

 

     И-и-и! Много разного солдата, да монаха, да иного бродяжного люда по дорогам шляется, на всех не наготовишь, не наваришь, скотины не нарежешь.

      А солдат-то ноздрями подергивает, да вновь по сторонам зыркает. Того и жди чугунки съест и гли­­­няным горшком закусит.

      Дай, бабка, пожрать, а не дашь — в казенную избу тебя кинут.

     Боится она той избы. Страшно, но за щи с поросём боязней. Родной сест­ре и то, бывало, в рот засматривала, когда та его за обедом разевала, ложку поднося. А тут солдат при­шлый, вшивый. Черт его принес!  

      — Нет ни крошки, мил-сударь, — твердит старуха. — Бедна, больно бедна ныне, — причитает, розовый платочек с цветочком к глазам прижимает.

     Как заметил солдат цветочек на платочке, грустно ему стало. И отвязаться от старухи решил. Да тут у солдата в животе забурчало. Оби­дел­ся он за живот свой скромный, под­ка­чав­ший, скоромного давно не имевший.

      — А чем же пахнет у тебя, иродица змиева? Трахтир целый. Али харчевня? 

      — Ох, не пахнет, не пахнет, запела тонким голоском старушенция. — Разве кот Симе­он всюду крутится — уж не чую я котового промысла, да козлик у меня жил беленький, да трава висит в мешочке ивахницкая, от девяти мук лечащая, да куст очный рас­тет на окошке, да лампадка горит, да свечка церковная.

 

     — Покажу я тебе свечку церковную! — вы­палил солдат и принялся шарить по полкам, да в темных углах ворошить. Ничего не на­шел солдат. Хитро старуха яства спрятала.

      — А почему сено за печью? — сунул туда ру­ку служивый.

      А там — кадка, семью тряпицами завязанная.

      Снял он тряпицы, а под тряпицами брага буль­ка­ет, пузырится. А за кадкой что! За кадкой! Штофы, штофы, штофы! Налил солдат себе в круж­ку, выпил раз — очень приятно, точно бы отдает корнем вишневым; выпил и брагой запил. Лишь закусывать нечем. Еще пущее есть захотелось.    

        — Дай мне, бабка, закусить, — просит.

        — Нет у меня съедобного, мил-сударь, — по-прежнему отвечает она.

 

       Видит солдат, прислонен к стене то­пор. Гм... вроде бы топор. Так себе топор.

       — А это что? А говоришь, нет? Как же "нет съедобного", если инструмент есть?

       — Есть-то есть, да не сможешь ты его есть! — смеется старуха.

   Потыкал солдат в сталь пальцем:

       — И правда, твёрд он у тебя. А не беда! Мы его разварим, мы из него суп сварим. 

        — Чо? Чо?  — изумилась старуха.

        — Ох, туга ты, старая, на ухо. Я же внятно сказал: "Мы его разварим, мы из него суп сварим".

       — Ги-ги-ги! — засмеялась старуха. — А солдат-то, оказывается, дурак!

     И про себя смекнула: "Ой, что дальше будет, что будет дальше! Снадобье моё в том што­фе на шпанской мушке да листьях белены на­сто­­яно".

 

     Солдат опять из штофа налил, выпил и бражкой запил. Плеснул в лохань воды и принялся топор мыть. Мыл он, мыл, щеточкой драил, щепочкой чистил, рушничком протирал.

      Устал от труда. Беленной тин­ктуры на­лил, выпил и бурлящей бражкой запил. Положил в боль­шой чугунок топор топорищем вверх, бух­нул из деревянного ведра воды, поставил чугунок в печь и принялся рогачом раскалённые угли сгребать.

      — Окаянный! — Заорала бабка. — Топорище сожжешь!

 

      А солдат окосел. И слушать бабку не хочет:

     — Иди, ты, старая! Топор съедим, ножом тебе расчудесное топорище выстругаю! Милуйся с ним, сколько захочешь!

      Не успела вода закипеть, а дурак-солдат уже пробует: 

      — Суп-то — на славу, — замечает, — да соли бы чуток.

     — Ишь ты, соли! Питерхбурх вокруг, ма­гá­зины на каждом шагу! Соль купцы привозят раз в год! Не запас, так соли и нет! А прошлым-то летом купцы мимо, по другой дороге, проехали. Вот тебе и соль!

     Вода только булькнула, а солдат про­­бует:

      — Хорош суп, да крупы бы горстку.

      — Ну и лоб же у тебя, солдат! Как у дé­ви­цы память! Сказала я тебе: крупу мышь съела!       

 

     Вода закипела по-настоящему. Попробовал солдат еще:

     — А суп-то на диво удался! В него бы маслица немного.

     — А чо ты пробуешь, да пробуешь! У рогача палку сожжешь, а новую делать не из чего!  Маслица? Какого, тебе, маслица! Корова на тро­­ицу  окочурилась!

     — Ну, что ж! — говорит солдат. — Придется мясной суп стряпать!

     И пытается топор из чугунка достать.

 

     Испугалась старуха — и убить могут, перекрестилась и вручила солдату просимое. Засыпал всё солдат в чугунок, поварил и в четвер­тый раз пробует:

      — Эх! Знатный суп! Да шашлыка не хватает!

      Помянул солдат имя деда своего, ушедшего к раскольникам, посетовал на си­рот­ство да сол­датство, вытащил топор и зарубил старуху, а через пару мгновений почувствовал сухость во рту, ослеп и упал замертво.

 

 

*       *

 В деревне никто о старухе не думал. Несъеденный суп покрылся льдом в вымерзшей печи.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

НАПАРНИЦА

 

 

 

 

     Триста сорок восемь перпендикулярных лет на­­зад Вера Петровна Ветлицкая была белой ла­бо­раторной мышью, впрочем, не совсем бе­лой — кто-то из прапрадедушек этой ее ипостаси имел на спи­не легкие крапины. Потому к чистой линии Веру Петровну — мышь — не отно­сили, отбраковывали и использовали только для сугубо варварских при­кидочных экспериментов. Из-за таких обстоятельств, Ветлицкая в собственном мы­ши­ном бытии пережила сотоварищей, а не оказалась забитой, вскры­той и брошенной в мо­ро­зиль­ник-нако­пи­тель.

     Правда, внешность у Веры Петровны (в мы­шиный период) отличалась чрез­вы­чай­ными изъянами: уши были надорваны и висели, бока безобразно раздуты, а шерсть во многих местах не росла.

 

     Теперь, вдругорядь став человеком, Ветлиц­кая сама ко­лола и резала мышей, забивала их и бросала в морозильник. Бока у нее отнюдь не раздувало, уши не висели, а шерсть (Как ее дели­катнее назвать? Волосами, может быть? Но тогда тему вообще нужно прекращать и детёнышам нашим сказки про мы­шей или, на­оборот, про людей не рассказывать!), так вот, шерсть у нее выглядела вполне обычной, человеческой. При­ходилось со­жа­леть об одном досадном про­ма­хе сверхземных сил: Вере Петров­не в период людской жиз­ни — читатель позже поймет, в чем дело — не доставало настоящего хвоста. А бесхвостое су­щест­во — не совсем нормально. И Вера Пет­ровна орудовала чуждым ей сто­ронним хвостом. Лучше бы она его не прицепляла! Абсолютно не то! Зато усы у Ветлицкой — опять мы извиняемся перед ранимым, впечатлительным или нетерпеливым читателем — зато усы у Веры Петровны, в ее бытность человеком, поражали необы­к­новен­ной рыжиной и  ком­му­ни­ка­бель­нос­тью. Из-за по­след­ней Ветлицкой даже не хо­телось пенять на судьбу.

 

 

     Так-то оно так, но с недавней поры Вере Пет­ровне стало казаться: сама она есть не кто иная, как лабораторная мышь, ныне прожи­ва­ю­щая в институте, очень знакомая, по кличке, "Та Мышь". И, конечно, были у этой мыши надорванные уши, сва­­лянная шерсть, раздутые бока. Наступило время, когда Вере Петровне пришлось часто видеть Ту Мышь и снаружи, и сразу изнутри Той Мыши, а нет-нет и себя большую, страш­ную, вблизи стоящую. А определяла Вера Петровна себя не по ли­цу, но — по дырочкам, которые химические реак­тивы про­жгли на рукавах рабочего халата, реже по ажурным фигуркам на колготках.

 

     Двойное, тройное, четверное восприя­тие — не из приятных. Задавала Вера Петровна себе вопрос: "А где я нахожусь в данный момент?" — и не могла ответить, и голова кру­жилась у Веры Петровны.

 

     Дома Ветлицкую попеременно мучили или нелюдские воспоминания о том, чего вроде бы с ней не случалось, или кош­мар­­ные сновидения с беспрерывной мышиной возней, писком и довольно чув­ст­ви­тельными уку­сами. А по утрам она нередко замечала на себе синя­ки. Синяки так себе, слабые, быстро исчезали, но если вна­чале для этого требова­лось минут  десять-пятнадцать, то позже кожа вос­­ста­нав­ливалась только  за тридцать-со­рок.

 

     Верочка Петровна терпела, терпела. Но од­наж­­ды, в два часа ночи, вскочила с кровати и в припадке помешательства принялась энергично грызть край приоткрытой дверцы шкафа, после чего накинулась на обивку дивана. В сознании Веры Петровны четко нарисовалась мысль: она учиняет не то, а надо совершать другое: наперекор всемусроч­но прогрызать туннель на кухню! Безотлагательно!

     На кухню немедленно прогрызаться! Почему раньше не догадалась! Зачем здесь торчать!

     Стремясь попасть на кухню сквозь стену, Ве­ра Петровна подняла ди­кий шум, свалила картину, с полки посыпались книги.

      — Ты чего? — рыкнул привставший с кровати заспанный Вася — дружочек-хвосточек, любов­ник-половник, коего Вера Петровна держала за отсутствием приличного. При­ве­ла рыжеусого когда-то из гаража себе на беду. Ни интеллекта у него, ни образования, ни воспитания, а культуры — ноль сотых, ноль тысячных. Хвостом искусственным смотрелся Вася, ус­т­рой­ством для удовлетворения, э-э-э, тихих и громких дамских нужд, но, увы, далеко не всех. Много раз за-мыш-ля-ла Вера Петровна от него отделаться, да как-то не получалось. Коллегам такой хвост стыдно показать, подруг из-за него по­те­ря­ла.

        — Ты чего? — жмурясь от света включенной настольной лампы, опять заорал Вася. И неин­теллигентно возгласил в своем духе о том, что он даст сейчас Вере.

     И успокоилась Вера Петровна одной зоной мозга от пошлой матер­щины, а другой — обозлилась. "Ох! Будь Вася в клетке, в ла­бо­ратории, вот бы я ему показала, вот бы проу­чи­ла!"

 

 

      Днем Ветлицкая призадумалась о способах избавления от ниоткуда взявшейся двойницы: та должна или прекратить приставания, или уме­реть физиологической смертью. Не могла Ветлицкая за здорово живешь убить родную оборотную ипостась эфи­ром или хлорофор­мом! Ничего не изо­бретя, ибо распо­ря­жаться секрет­ной жизнью души — вне че­ловеческой власти, Вера Петров­на отогнула прутья у клетки для канарейки, обшила белой жестью буко­вое дно, без пайки и клепки вернула прутья в преж­нее положение, закрепила всё тонкой свин­цовой полоской и посадила в обновленный домик на­сы­лавшую стра­хи негод­ницу. За­поз­дало сообразив, что на работе зве­ря устраивать нельзя, а дома — тем паче: вопрос — не для понимания глупого Васи, Вера Петровна почти машиналь­но прибыла на стоянку междугородных автобусов, подобно сом­намбуле до­ехала до ос­та­новки "по требованию" с названием "Сос­нор­ки" и там выпу­сти­ла мышь. 

 

     Зачем Ветлицкая освободила здесь капризную жи­­­во­тину   недостаточно ясно! Кро­ме лягушек в окрестностях и под­валах домов тамошних деревенек иные твари не проживали, а населенный пункт, имя которого носила оста­нов­ка, таковым не был, поскольку года три назад опустел.

     И все же Ветлицкая по­­ступила правильно. Не минуло и недели со вре­мени ссылки мыши, как ноч­ные кошмары прошли, а в сно­­видениях стал являться лунный свет и залитая луной водная гладь с рогозом по сторонам. Новые снофильмы дарили Вере Петровне вольный мир, наполненный ве­ликим покоем, и излучали своей нежной духовной материей под­ходящую ночному пейзажу музыку: то ада­жио состенуто Бетховена, то рап­содию соль-минор Брам­са, а то и тарантеллу Гаврилина. Счастье, счастье! Впервые в жиз­­ни! И невдомёк было Ве­ре Петровне, что синхронно ее феноменам дву­мя этажами ниже сублимируется, слу­шая по ночам музыку, неудачливая аспирантка, страдающая бессонницей и зубными бо­лями. Ох, наши вентиляционные шах­ты! Но в них ли суть? От зарождения земной юдоли заведено: кто-то стенает, а кто-то в этот момент наслаждается. Вера Петровна просто купалась в бла­женных грезах, и бла­женство ее возносилось тем выше и мощнее, чем круче накатывали на невезучую малокровную аспирантку любовные, зубовные и академические муки. Однако в лунно-му­зы­каль­ный рай Веры Петровны вторгалось порой дисгармоничное. Слу­шает во сне Вера Петровна музыку и пение русалок, разглядывает умноженные отражения луны, полулежа в  дрей­фу­ющей яхте, и вдруг ни с того ни с сего правый борт сталкивается с неуклюжим баркасом, на палубе которого лежит вверх брюхом пьяный Вася и храпит.

 

 Очнувшись таким образом после оче­ред­ной лун­ной дорожки, Ветлицкая зажгла свет и цапнула ножницы, собираясь как можно ско­­рее отрезать противному Васе длин­ню­щие уси­щи, но, испугавшись утренних эксцессов, спрятала же­с­то­кий ин­струмент. Да! Хвост был откровенно не тот, но поменять фальшиво-ис­кус­ст­вен­­­­ный хвост на хвост приятный и естественный не хватало хитрости. Но радикальная потеря Васей его коммуникабельного начала и непонятное умень­ше­ние зарплаты в горе-ин­сти­ту­­те   и  в  чудо-га­ра­же  по­до­гре­вали мыс­ль.

     Тут Вера Петровна вспомнила знаменитую сказку о лисе,  захотевшей избавить­ся от стро­п­­тивого и неловкого хвоста-предателя. Конец лисы жуток: лиса выкинула из норы хвост, собаки нагло вытащили ее наружу и ра­зор­вали... "Но я-то не лиса! — думала Вера Петровна. — Как заставить мышек съесть этот хвост? Или? Об­мен? Переезд? Виза на выезд? А родить трой­­ню, дабы хорошень­ко напугать Васю, я не спо­собна".

 

Проблема врасплох разрешилась. На квар­тиру нагрянули господа в красных форменных фуражках, провели обыск и аккуратненько отъ­я­ли Васю. Выяснилось: двумя сутками рань­ше Вася, в сговоре с охра­ной, обчистил находящийся на тер­ритории гаража стра­­хо­люд­ный ки­оск с запчастями. Директор гаража просил Ва­сю всего-на­всего поджечь киоск, а Вася даже не сумел правильно полить его бензином. Поэтому защи­щать Васю от суда никто не взялся.

"Теперь я без хвоста! заплакала Вера Пет­ровна. — Почему и меня они не потащили?" Её  осенило: замена хвостов без дозволения звёзд небесных невозможна. И не бы­ло ей попущения, и быть не могло. Отчаяние удесятерилось тем, что двой­ница опять принялась за старое, но виделась отныне не только во снах, но и призраком наяву стоило чуть отвлечься от суеты. Дома Ветлицкая роняла тарелки и чаш­­ки, на работе — пробирки и колбы. И в некий миг такой отключенности мыслен­ному взо­ру бедной Верочки Петровны являлась на­пар­ница из смутной перпен­ди­ку­ляр­но­­й развертки мира. Не ина­че в Соснорках случилась беда!

 

Однажды, причесываясь перед зеркалом, Вера Петровна отчетливо узрела, как отра­же­ние ее ли­ца пересекла маленькая хвостатая тень. Послышался писк, и возникло ощу­ще­ние укуса на подбо­родке. Больше терпеть подоб­ное нельзя! Ветлицкая  бросила важные дела, позвонила ла­борантке, а сама устремилась в Соснорки.

 

     Остановка там уже не "по требованию", близ нее скопилась разная техника: экскаватор, грейде­ры, землечерпалка, бульдозеры с не­мец­ки­ми и английскими названиями на горде­ливых корпусах. От ясеневой аллеи, ольхово­­бе­ре­зо­вой рощи, мелких озер, морошковых бо­­­лот ничего не осталось всё было искорчева­но, перекопано, перевернуто. Вы­силась огром­ная ку­ча привозного грунта. Похрустев каб­лу­ками по битому поризованному  кир­пичу, по­­любо­вав­шись на разверзнутое мо­ре гря­зи, Ветлицкая топнула ножкой и побежала через апокалиптически испохаблен­­­ную дорогу к внезапно подошедшему об­­шар­пан­но­му автобусу следующая воз­мож­ность уехать в город появилась бы спустя ча­са три.

 

     Казалось бы, поездка провалилась, но после нее сны Ветлиц­кой изменились. Прав­да, в первую ночь снились грозные маха­ющие крыль­ями совы, но совы улетели, а с ними сгинули ужасы, пропала и грязе­вая равнина. Ясно, на­пар­ница перебралась в лучшее место, на­вер­ное, под скир­ду или в стог сена на каком-то хуторе, поскольку снореальность приобрела "конопатость" и "тиснен­ость". Пестрота действо­вала на нашу сно­ви­ди­цу успокаивающе и выглядела слег­ка приятной.

 

 

      Вот, считай, вся тайная история Веры Петровны Ветлицкой — человека.

 

     А той Вере Петровне, которая была мышью, удалось-таки на старос­ти лет пожить в собствен­ной норе. В первую зиму Вера Петровна — мышь сладко спала в теплой уютной сква­жине рядом с набитыми доверху персональными закромами. Память пред­ков и необходимые ин­стинкты восстановились в ней почти до конца. Обозначилось и нечто иное: мышь начала видеть инте­рес­ные сны. Они часто наполнялись чýд­ны­­ми вкусами, тонкими аро­матами. Хотя вку­сы и ароматы периодически куда-то исчезали, и тогда к разуму прорывалась необычная новая жизнь. Она рисовалась бы вообще идеальной, если бы в сно­видениях не мелькали кри­­вые морды глупых двуногих монст­ров.

     Только финальный сон нельзя вспомнить без дрожи: обрушилась ужасная боль, нависли пасти монстров, обтянутые белым. Глаза ог­ромных су­ществ смотрели сурово и печально, звенели блестящие хваталки и режики,  по-лабо­ра­тор­ному па­х­нуло эфиром, накатило туманное облако... Прош­­ло немало времени, а облако не рассеивалось. Вдруг на миг вспыхнул яркий, очень яркий огоньи пря­мо во сне наступила бездонная бестелесная гул­кая тьма. Всё ухнуло в нее.

 

     Проснувшись, Вера Петровна мышь по­­че­му-то запла­кала и, с тем чтобы ос­ве­жить­ся, вылезла из норы. Потыкавшись ро­зо­вым носиком в снег, она вернулась и нацелилась спать до весны — впадать, как полевые мыши, в анаби­оз, она не научилась.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

О М О Л О К

  

 

 

 Клева не ожидалось. Дул ветер со стороны ОАО "Би­о­­­трон". Пахло уксусным анги­дри­дом и пе­регорелыми антибиотиками. С проти­во­по­лож­но­го берега доносился мощный тарахтящий звук. Бил по ушам не бук­сир и не катер тарахтела насосная станция. Палило солнце. Рыбаки вытащили удоч­­ки и расселись в тени высокой ветлы. Несмотря на жару, аппетит у всех оказался волчий. Трехдневный запас закусок и напитков мог иссякнуть за не­сколько часов. Это и случилось.

Рыбаков собралось чет­веро. Из них вы­де­лял­ся мужчина неясного воз­рас­та, те­м­но­во­ло­сый, без признаков седины. Экипировка, снаряжение этого рыбака не кидались в глаза, но вызывали за­висть. Его звали Владимиром Андреевичем. Около двадцати лет он прожил в Южной Америке. Участвуя в большой ботанической экспедиции, он отстал от группы, а потом на пол­года застрял в туземном племени, не пы­таясь каким-то образом подать о себе весть. Из-за такой провинности ему пришлось надолго оставить мыс­ли о возвращении.

 

 

Среди рыбаков был молодой жур­на­лист из Пскова, Юра. Он спросил Владимира:

Многое о нравах южноамери­канцев, при­роде, городах Аргентины, Бразилии мы от тебя уже слышали... Край для нас необычный, но не в курсе ли ты о тамошних легендах, невероятных историях?

— Легендами не увлекался, — ответил Владимир. — Они и без того есть в книгах. А разных историй знаю немало. Некоторые неизвестны эрудитам.

— Вот и рассказал бы нам одну из них! По прогнозу из приемника, ветер до завтрашнего дня не переменится. Времени у нас — пропасть!

— Удивительное касается не деб­рей Амазонки, а морского побережья, — проговорил Владимир Андреевич, отрезанных бездорожьем селений. Эти местечки почти вне остальной цивилизации. Например, есть на Атлантическом по­бережье, в устье реки Карасуо, поселок óмолок. Карасуо не­­су­до­ход­на, по ее берегам — болота. До Омолока — только пеший путь. Пилоты вер­то­летов, искушенные капита­ны южноамериканских морских судов никогда не вздумают и на десять миль приблизиться к поселку. А в XVIII веке в Омолоке был порт, фрегаты, кара­веллы останавливались там для ре­монта и пополнения провианта. Могу поведать вам о событиях, приключившихся в поселке, но смысл? Ни шан­са, что их кто-то сочтет истинными!

 

— Не набивай себе цену, Владимир! — заметил самый старый рыбак — бывший боцман океанского сухогруза Афанасий. — По­верим — не поверим, зато послушаем. Чем чуднее по­вествование — тем интереснее. Я трижды проплывал в двух кабельтовых от несуществующих островов с несуществующими городами. Что они? Миражи или другие измерения? Не оп­ре­делить! Пусть даже повеет невообразимым.

Ловлю на