Александр Акулов

 

 

 

 

 

 

 

    ПЛАЗМА

 

 

 

 

 

 

   Проза для высоколобых

 

 

 

(Вариант)

 

 

 

 

 

 

      Библиотека журнала

       "Невский альманах"

      НППЛ "Родные просторы"

     Санкт-Петербург

      20хх

 

 


УДК 882

ББК 84(2Рос-Рус)6

    А 44

      Александр Акулов. Плазма. Проза для высоколобых. НППЛ "Родные про­­сторы". СПб., 20хх. — 712 c.

 

      ISBN 978-5-91844-027-8

 

© Акулов А. С. Плазма. 2011.

                                         

        Редактор: В. И. Чернышев

        Ответственный редактор: Е. М. Шенина 

 

Редакции обновлены.

                        

     

 

 

 

 

 

 

 

 

Мнение автора не совпадает

с мнением героев.

 

Автор сохраняет за собой право

придерживаться другого круга идей,

нежели кем-то увиденный в книге.

 

­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­________________________________________

оооо­оо

00о0

оооо

 ххххх

 

 

 

Содержание

 

 

Стр.

Большой рассвет

Под новым склонением

Абальмантовое дерево

Цветной рейд

Шапито

Мистерия

Струнный случай

Перелом

Суп из топора

Как тогда было

Напарница

Омолок

Лиловый мотив

Баллада о высоком дворце с овальными окнами

(женский текст)

Пузыри на сетчатке (мужской текст)

Хеппи-энд

Да-а!

Техника безопасности

Другие

Разноцветный зодчий

 

СИНЕРГЕТИКИ (повесть)

ЧУЖАЯ ВСЕЛЕННАЯ (слой гиперсюжета)

ЧАЙ С МАНДОЛИНОЙ (роман)

 

Творческая лаборатория ("Березовск-8 за Арзамасом-26". Фрагменты)

3

5

9

13

17

21

28

30

37

43

47

55

69

 

83

113

150

154

157

159

161

 

163

247

371

 

 

686

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

БОЛЬШОЙ   РАССВЕТ

 

(Дежавю-притча)

 

     По ночам стали перемещаться вещи. Вначале ему казалось, что невнятные звуки доносятся из-за окна, потом он стал обвинять приемник, из которого ушла волна станции.

    Но это были гипотезы. Чаще всего в темноте двигались пласт­массовые вещи, меняли форму, изгибались. Порой они со странным шумом роняли себя с большой высоты, вызывая целую лавину падающих предметов.

    На смену вещам заступили сингулярии. Эти штуковины похо­дили на гигантских парящих свет­ляков или на белесые двойные звёзды, кру­жа­щиеся вокруг друг друга. Звуков они не издавали, надви­гались и отодвигались подобно пят­нам света. Иногда превращались в серо-мо­лоч­ных или цветных "змей" и "змеенышей". Стоило на них внимательно посмо­треть, — и они бросались в сторону его головы, вращаясь вокруг соб­ствен­ной оси. Ввинчивались в ведомую только им сокровенную фиб­ру его души, ис­­че­зали из обозримого мира.

 

     Через неделю после того, как подобное прекратилось, он проснулся на улице, в двухстах метрах над площадью от кри­ков:    

        Человек летит!! Человек летит!!

 

В следующий раз он летел под высокими облаками и слышал или чувствовал точками  кожи отдаленные крики: "Огненный человек летит! Огненный человек летит!"

    При третьем полете его приняли за ангела, а белесый огонь на его голове и спине — за крылья.

 

    Стали появляться и другие ангелы. Бесстыдно голые, изредка прикрываемые завихрениями ог­­нен­ной вуали, падающей со спины, они опус­кались до самых домов. Многие из них становились на телевизионные антенны, шпили, гребни крыш. Их будто тянула вверх и распрямляла незримая сила, а выгля­дели они пульсирующи­ми, по­доб­ны­ми холодному пламени.

     С каждым днем число ангелов увеличивалось, а их огненность возрастала. Они уже парили целыми стаями. Эти существа не общались друг с другом, но участвовали в некоем общем действии. Они напоминали животных или отупевших людей, лунатиков, не соображающих, что имен­но они делают.

 

    Ему думалось: "Как это?", "Зачем это?", "Разве мож­но быть подобными бабочками и ни грана более?",  но поделать он ничего не мог.  Непонятная мистерия продолжалась. Эпизодически колебались и рушились дома, мосты, сдвигались горы. При очередном хороводе ангелов зем­ную твердь тряс­­ло, а из ее недр кое-где про­ры­вался ядовитый жел­товатый ды­мок.

     Из-за полетов ангелов реки меняли русла, го­рода и поселки затапливало где водой, а где — раскаленной магмой. Но вот нелепость: всё про­исходило так тихо-тихо, мирно-мирно, слов­­но в немом фильме живые существа теряли во время катаклизмов слух и болевую чув­стви­тель­ность. Плохо для тела хорошо для души! Пусть! Пусть телу будет скверно, лишь бы душе, душе было просторно и светло! Ангелов становилось все больше. Если где-то сохранялись це­лыми шпи­ли и антенны — на них размещалось по десятку ангелов сразу.

     Одним особенно приятным утром, когда в небе парили миллионы ангелов, Солнце, звёзды и планета Земля исчезли. Пропали и ангелы, перестали ощущать сами себя и видеть вокруг...

 

         Наступило что-то... Что-то Оно, суть которого чрезвычайно сложно обозначить, и название чего не удается выговорить.

 

 

 

ПОД НОВЫМ  СКЛОНЕНИЕМ

     Мне удалось дожить до 15000 года. Наша эпоха интересна статистикой. На Земле сейчас 170 миллиардов человек. Каждый час погибают 33,3 миллиона жителей и 33,3 миллиона вновь рождаются в бредококонах. К освободившемуся месту рожденного взрослого достав­ляют за 1 минуту 3 наносекунды. К сожалению, этот срок велик и опасен. И, к несчастью, короток: рожденный может умереть по той же причине, что и его предшественник. Особый феномен возникает, когда рождения-смер­­ти зацикливаются. Из-за этого возникло 13 кризисов недопроизводства биомассы...

     Каждую пятницу на Земле исчезают 24 мелких города с сорокамиллионным населением и 24 го­ро­да обретаются вновь, но уже не на Земле, а на другой планете. Та планета — ее так и называют: Другая планета чудовищна. Внут­ри она пустая, зато в три раза крупнее нашего солнца, а ее собственное солнце — небольшое, оно непонятным образом всходит и за­ходит в самой планете. Но жители не обитают на внутренней стороне, по­скольку Дру­гая планета устроена по принципам гиперримановых геометрий и по­прос­­ту не имеет внутренней стороны, как, впро­чем, и наружной.

    А на Земле? На ней каждый понедельник вырастают 99 чужих городов с чужим населением. Чужие люди во всем похожи на землян, если не считать того, что они в несколько раз меньше. Из-за подобных замен население Зем­ли постепенно мельчает. Это прогрессивно и выгодно, поскольку воспроизводство мелких лю­дей требует гораздо меньше матери­алов, а их содержание меньше средств. Конечно, эти люди — мелкомены — не наши, но сие никого не волнует.

      Большинство людей умирают не своей смертью. Они идут в пищу различным насекомым. Убивать насекомых запрещено, да и невозможно. Правда, некоторым полиционерам изредка дозволяется постре­ливать в их сторону сахарными пулями.

     Согласно прогнозу известного журнала "Скотт", в будущем столетии размеры Гомо сапиенс ми­ни­кус еще сильнее уменьшатся, а, значит, люди не будут доступны даже восприятию инфузорий. Главная угроза человеческой жизни будет проистекать со стороны броуновского дви­жения.

 

     Надо сказать, ваш покорный слуга счи­тается долгожителем и довольно крупной особью. Так, позав­чера я развлекался тем, что летал по пригород­ной местности на стрекозе красотке и схло­потал штраф в 200 тавриков. Для меня это небольшая сумма. Занимаясь контрабан­дой мед­вяной росы, я за один час зарабатываю вчетверо больше.

 

 

     Иногда у меня возникает мысль, что я рожден не в бредококоне, а преступным естественным способом. Судить об этом не буду — в каж­­дого новорожденного взрослого закладыва­ют память о фиктивном счастливом детстве.

     Около года назад возникло обстоятельство пре­странное: целый месяц я не видел ни луны, ни звезд. Небо было непрерывно закрыто дымами, облаками, туманами, и мне пришла в голову мысль: если яна гиперримановой планете?" И не раз даже чертил тре­угольник, дабы про­верить, равна ли сумма его углов 180 градусам. Именно! Но как же я мог проверить его углы, если изменились не только треугольники, но и приборы?! И все-таки остатки слабой на­деж­ды заставляли меня делать измерения. А вдруг я на Земле! Однако сло­жить углы не удавалось, а если и удавалась, неизменно оказывалось одно: их сумма равна ну­лю.

 

 

     Крыша моя поехала: почудилось, будто я жи­ву не где-то, а на Земле древнего ****-го года и нахожусь в лечеб­нице для гене­рал-фельд­мар­шалов. В лечебнице мне среди прочих преступлений по­чему-то вменяли изнасилование Деда Мороза и бранные слова по адресу кареты некоего высокопоставленного чи­­нов­ника, которая обрызгала меня грязью. Но по наитию таки открылась златая истина: "Вокруг одни подстав­ные лица и лжесвидетели!". В самом де­ле, разве мо­жет существовать фантастический феномен, име­ну­емый "грязью", во вре­ме­на каре­то­стро­­е­ния? А с Дедом Морозом еще проще: многие знают, что, в отличие, скажем, от Будды, Мухаммада и Лао Цзы, его никогда не было. Личность он не историческая, а мифическая.

     В конце концов, логическая сила мощных доводов проявилась: лечеб­ница, санитары, генералы исчезли как наваждение.

     Я мигом собрал циркули, транспортиры, а также прочую измерительную дребе­день и ве­лел рабочему муравью выбросить эти вредные для здоровья предметы куда следует.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

R     R

 

 

 

 

 

 

 

 

 

АБАЛЬМАНТОВОЕ ДЕРЕВО

 

 

     Некогда на земле росло абальмантовое дерево. Раскидистое, высотой не более яб­лони, с коротким и гладким розоватым ство­лом и сочными светло-зелеными листьями — оно выглядело легким и нежным, съе­добным от кор­ня до вершины.

     Плоды абальмантового дерева издалека на­по­ми­нали апельсины. Вблизи они поражали про­све­чи­­ва­ю­щей кожурой и полупрозрачной мя­котью с иссиня-черными глазками-семе­на­ми.

     Ядовитыми листья и плоды дерева не счи­тались, но отведавший их начинал ощущать себя очень чуднó, а затем обычно уми­рал. А уми­­рал он либо от укуса бешеной соба­ки, либо от раны, полученной в драке, либо еще от чего. А если не умирал, то стремился во что бы то ни стало просверлить себе голо­ву, выколоть глаз или повеситься.

     Цветки абальмантового дерева походили на дохлых бабочек и пахли чем-то непонят­ным.  Запах не казался ни плохим, ни при­ятным. Он был до умопомрачения интере­сен. При­ню­хав­ший­ся к цвет­кам стремился принюхать­ся еще больше: за од­ним ароматом как бы скрыва­лись еще два, за этими двумя — новые арома­ты. Человек, попавший своим носом, чувствами и умом под влияние дерева, начинал мыслить и жить запахами, плыть за ними в бла­женных ви­дéниях, после чего время пре­вра­ща­лось для по­доб­ного про­ста­ка в бытие запахов, а не пред­метов.

     Тот, кого силой не уводили от дерева, на­чи­нал странно дрожать. Постепенно дрожь усиливалась, дрожащий превращался в мут­ное пят­но и исчезал.

     Те, кого удавалось спасти, говорили, что не претерпевали боли; их будто игриво пробовала разрывать на части легкая и веселая сила.

     В те годы, когда произошла наша исто­рия, абальмантовых деревьев почти не ста­ло: их вырубили. Любопытствующим прихо­дилось со­вер­шать дальние путешествия. Последнее путешествие совершил чиновник Диленай.

 

 

     Диленай вместе с отрядом солдат забрел в ненаселенные области провинции Сибей за уро­чища Юйгушана и нашел цветущее абальмантовое дерево недалеко от подно­жия горы Свю­ти­цай.

     Вначале Диленай отвел воинов подальше от дерева. Затем привязал солдата Тангун-Гёна на длинной бечеве к своему поясу, за­ставил его перемещаться у дерева, делать упражне­ния. От­пустив солдата, Диленай еще раз оп­ределил направление ветра, осмотрел не­большую скалу, возвышающуюся в десяти шагах с наветренной стороны, и при­казал приковать себя. Четыре дня и три ночи прикованный Диленай простоял у ска­лы. После это­го его едва живого поместили в паланкин и унесли.

    

     Небу было угодно, чтобы Бабундох, правитель про­винции, обо всем узнал, и в подробностях... Правитель не стал долго задумываться и велел исполнить пра­восудие. Законы поднебесной ясны как день; по­это­му после долгих пыток Диленаю отсекли голову, а солдатам дали по пятьдесят палок. Самый крепкий солдат Тангун-Гён не выдержал на­ка­зания: его призвал к себе Владыка потустороннего ми­ра. Остальных солдат отряда Бабундох направил к вер­ховьям реки Хунгшуйхэ для сме­ны гар­ни­зона крепости Дун­по. В пу­ти сол­дат накрыла снежная лавина. Ни­кто из них не спасся.

 

*         *

 

      Прошло триста лун. Приближенные и слу­ги Бабундоха стали замечать необычное: иногда на часы, иногда на дни правитель куда-то исчезает. Портные правителя шеп­тали: "Ван быст­ро изнашивает одежды! Ка­ждый день шьем новые!"

 

     Одежды ли главное для князя! Кто больше Бабундоха удачлив, счастлив, весел? У князя бы­ли кла­­довые с драгоценностями, одинна­дцать жен, много детей, восемь дворцов и любовь По­ве­ли­те­ля подлунной.

 

     А умер Бабундох после чудесных превращений. Однаж­ды вечером, в час смены стражи, он сидел на открытой террасе в окружении писцов. Во­круг ламп стаями носились бабочки. Внезапно голова правителя стала прозрач­ной, как стекло, и пропала. Оставались видны глаза и зубы. Затем всё ос­ле­пила вспышка, — и раздался страшный удар грома. Молния ударила очень близко — по­шел дым от ветки тунгового дерева. Бабундох вновь стал доступен зрению, но это оказался сильно помолодевший Бабундох: его глаза, кожа, волосы, дви­жения заменились на юношеские...

     Никто не произнес благодарения Небу, никто не потребовал принесения очисти­тельных жертв. Писцы были слишком молоды. "Хао Ван Бан Чжур, хао!" — только и воскликнул один из них.

     И новое тело Бабундоха стало покры­ваться язвами, похожими на следы кипятка. Ночью пра­витель скончался в мучениях.

   

     Через восемьдесят разливов рек внук Бабун­доха, князь Маманхай обнаружил: ворота в дав­но забытый замок Небесной Задумчивости тща­тельно заложены кирпи­чом. Не найдя другого входа, князь приказал сломать стену.

     Поднявшись по лестнице замка и пройдя бо­ко­вую ан­филаду, князь узрел огромную залу с полуразбитой стеклянной крышей. В зале росло абаль­­мантовое дерево. За десять шагов его ок­ружала высокая и прочная стальная ограда. Снизу доверху прутья огра­ды покрывали длин­ные металлические ши­пы. Абальмантовое дере­во бы­­ло живым, но оно высыхало и, наверное, потеряло спо­собность цвести.

      Маманхай подошел ближе: острые железные шипы на ограде были за­ржавлены и сплошь усе­яны клочками шелко­вых и парчовых одеяний.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ЦВЕТНОЙ   РЕЙД

 

 

     Подлодки типа "Скилэнд" довольно внушительны по размерам. Они оснащены почти игру­шеч­ными бесшумными дви­гателями. Бое­вое сна­­ряжение этих субмарин не занимает много мес­­та, но их полезная площадь забита оборудованием спецназначения и на них не повернуться из-за тесноты. Совмещение камбуза с гальюном, а спаль­ного кубрика — с машинным отделением полбеды. Гораздо хуже то, что прой­­ти из кубрика в камбуз, не пропоров жи­вота о выступа­ющие элементы спецоборудо­вания, не представляется возможным.

 

В N… году одна из таких подлодок приняла меня на борт поздно ночью. Я вёз пакет из Главного штаба флота и на следующий день намеривался высадиться. Всю ночь мне снился скверный сон об одном и том же. Снилось, будто я сижу на корточках на лесной по­ляне, упираюсь плечами в колени и непрерывно вытаскиваю из горла застрявшие в нем серебристые гвоз­ди. Гвоздей должно было быть штук пять или шесть, но я вытащил их несколь­ко дюжин и не понимал, почему они не убавля­ются.

     Проснулся поздно. Сильно пахло земляникой. Лодка шла под поверхностью воды, выставив перископы. Я отправился по щелеобраз­но­му коридору-лабиринту в противоположный ко­­нец судна. Приходилось часто дер­жаться за поручни и вентили спецоборудования. Коридор внушал смутные опасения, но несколько ино­го рода, чем свя­занные с возмож­ностью на­по­роться на выступающие из стен, потолка и по­ла металлические штыри.

      Камбуз-гальюн выглядел оригинально. В его центре громоздилась внушительная модерная пли­та, похожая более на компьютер зенит­ного уп­равления. Все сверкало нечелове­чес­­кой стерильной чистотой. Вдоль стен располагались металлические столики наподобие пе­рил. Что касается приспособлений для естествен­ных потребностей, то их не обнаружилось. В камбузе находился кок-уборщик, а рядом с ним несколько отдыхающих от вахты матросов. Лица последних имели интенсив­но-ли­ло­вый цвет. Из нагрудных карманов черных тужурок матросов торчали пластмассовые дозиметры. Эти люди появились на свет из яйцеклеток штамма AР-400-БЮЗ, оплодотворен­ных в ретортах Мор­ского ведомства, то есть мат­ро­сы оказывались промежуточным про­­­­дук­том про­из­водства я так-та­ки не сумел вспомнить: под­воем или при­во­ем?                   

     На моем френче не было знаков различия, и матросы приняли меня за командированного мичмана. Это польстило моему самолюбию, хотя в действительности я числился временно призванным офицером запаса. Облокотившись, подобно ма­т­ро­сам, о пристенный столик, я достал пачку сигарет и закурил, не подавая особого вида. Ма­тро­сы смерили меня недоумевающим взгля­дом. Один из них попытался сделать не совсем внятное для меня движение, но в этот мо­мент до меня дошло, наконец, хитроумное уст­рой­ство не только камбуза, но и гальюна, и матрос остался на своем месте.

 

     Когда я вернулся к облюбованному мной при­­­стенному столику, меня обступили матросы во главе с коком и потребовали сигарет. Они определенно осатанели от длительного рейда и запрета курить на судне. Моя единствен­ная пачка тут же исчезла. То там, то тут замелькал язычок зажигалки. Почему-то каждый, словно дикарь или ребенок, норовил щелкнуть зажигалкой сам, не собираясь прикуривать у соседа.

     Через полминуты матросы побросали сигареты и начали плевать­ся. Мне возвратили пач­ку. Сигареты у них загорались, но не дымились. Вскоре перестала дымиться и моя. Пос­ле того, как матросы побросали сигареты — она сразу сделалась совершенно безвкусной.

      Я сильно удивился тому, что от котлов, сто­я­щих на раскаленной плите, не поднимается пар.

    — Четвертые сутки вода в котлах не закипает, —  выпучив глаза, произнес кок. 

     Матросы дружно сделали неприличные жесты и послали кое-куда сухой паек и горячую окрошку.

     Так и не разобравшись в этих странностях,  да и не слишком любопытствуя на борту, я закончил путешествие, высадившись на острове Мокольм.

 

В тот же день подлодка затонула.

 

 

     Вот в ясную погоду я сижу в парке "Селд-Рок" среди секвой-подростков. Сильно пахнет земляникой. Рядом со мной —  бульварная газета "Плок" со статьей о секретных подлодках. По песчаным дорожкам прыгают зеленые воробьи и скачут розовые вороны.

 

     Да. Служебный пакет имел обычную форму, но я понимал: в нём не бумаги. От него исходил запах... Который? Да тот самый, земляничный. На острове я заметил, что в оберт­ке пакета появились пять-шесть рваных отвер­­с­тий, похожих на следы крупных гвоздей.

 

     Отчего взрыватели микроснарядов сработа­ли не сразу? Не из-за аномальности ли судна?

 

      Зеленые воробьи улетели. На секвойях расселись краснобородые ангелы, пристально уста­вили на меня огромные фиолетовые очи.

      Я проснулся. О-о-о-о! Где цветные виденья, и где черно-белые мысли!! Пред­меты струились, как дым.  Бу! Бу! Бу! Ля-а-а! Лодка уже шла под поверхностью воды. Слегка ощущалась качка. Еле слышно прозвучала электрон­ная склянка. О премерзкий запах земляни­ки! Не успел я протереть глаза и осмотреться — в настоящем пакете отчетливо защелкали пружины.

     Опоздал вещий со

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ШАПИТО

 

 

      В мае 1977 года, выйдя из подземного пе­ре­хо­да у метро, я заметила на пустыре ры­жие ку­пола. "Шапито линяет", подумала я и, продрав­шись сквозь толпу, внезапно оказалась рядом с торговцами в рваных до полного бес­стыдства костюмах. Торговцы были зе­ле­но­-­синие и дро­жали от холода. Один из них забрался в ска­­фандр. Неу­ди­ви­тель­но.

     На рыжем обгоревшем брезенте валялись без­делушки наподобие раковин-пепельниц. Рядом сто­­яли ни с чем не сравнимые редкостные цветы в ржа­вых банках из-под пиротехники. Шла бойкая торговля бусами, лентами, по­гре­муш­ка­ми для попсовиков и осколками стереоскопических зеркал. Блестящие ленты и ни­ти бус оборванцы вытягивали из канистр и резали на куски крохотными автогенчиками. Подобными "зажигалками" не пренебрег бы, наверное, ни один уважающий себя взломщик.

     Движения торговцев выглядели вялыми и замедленными, бусы необычно сверкали буд­то внутри них горели мощные маленькие лампочки. В очереди шла грызня, стремящихся пролезть без очереди дружно отпихивали. Я не сразу заметила, что и сама стою в очереди.

     Осколки стереоскопических зеркал не поль­зо­ва­лись успехом, поскольку были доро­ги и предна­значались для гадалок, но некая солидная дама, стоящая по второму кругу, не отводи­­ла от своего осколка глаз.

     — Быстрее, девушка, покупайте! Сейчас ми­ли­ция придет! — услышала я ее озабоченный голос.

      Почему-то, возможно даже, из-за тайно­го стра­­­ха контрабанды, я отказа­лась от пе­ре­ли­ва­ю­ще­гося цветами радуги любезно вы­тя­ну­то­го куска бус и пока­зала на стоящий у канистры удивительный цветок в консервной банке вместо горшка. Зеленый торговец стра­даль­чески ухмыльнулся, посмо­трел мутным взгля­дом в сторону, откуда ожи­далась милиция, потом на меня и заломил чер­вонец.

     Я забрала банку. Ко мне пригнулся пожилой граж­данин из очереди и, постучав себя кос­тяш­ками пальцев по лбу, прошипел что-то назидательное.

     Дорогой я без конца останавливалась и любова­лась ра­с­тением: в середине его цветки на­поминали пестрых шмелей, по краям влажно блестели от сока, еще дальше — загибались в голубые с розовым шпоры. Ли­стья... Листья не походили один на другой, но в каждомизящные прорези, окошки, окружен­ные жилками-спи­раль­­ка­ми. Я не ска­зала главное! Запах! Это непередаваемый аро­мат волшеб­ной страны! Меня шатало словно пьяную. А но­востройки обычный советский "ман­­хеттен" почудились седьмым небом, когда я двинулась в их сторону.

 

      Дома меня чуть не хватил удар: попытав­шись пересадить растение, я не увидела корня, и уже заподозрила обман, как заметила, что, будучи вынутым из банки, оно не упа­ло, но вос­село на дивноватые подставки-крес­ла, да ма­ло того — уперлось в подло­котники. Габитус у это­го сибарита был изумрудно-иг­но­ри­ру­ю­щий.

    Не хочешь расти в земле заставлю колбасу есть! — ни с того ни с сего выпалила я.

       — Жирной колбасы не потребляю, – над­мен­но подпустив невнятный, но прозрачный на­мек, ответило рас­тение и, вскочив со своего места, бешено помчалось по комнате. Юр­к­нув во внезапно появившуюся на ровном месте щель, оно гнусно пискнуло и исчезло.

     А на его прежнем месте, воз­ник новый, совершенно другой цветок...

     Второе растение поражало нормальностью, отсутствием изгибов, абсолютно одинаковыми и регулярными супро­тив­ны­ми листьями. Правда несколько косовато торчал длинный лило­вый корень, зато как живая, смотрелась фу­раж­ка с золотой кокар­дой.

     К этому растению я почти привыкла. Существом оно оказалось довольно-таки сносным и почти смирным! Никогда не капризничало. Вре­мя от времени выпускало розовые и желтые лепестки с гер­бами и водяными знаками. Говорило о простом и понятном. Сидело в земле крепко и уверенно.

     Однако к июлю растение сильно разрос­лось и не вмещалось ни в суповые горш­ки, ни в семилитровые кастрюли. Я обнаружила: по но­чам оно втайне от ме­ня бегает на общественную клумбу, усажен­ную бархатцами и настурциями. С каждым разом оно задерживалось там все дольше.

 

     Я обошлась без претензий, но между делом сде­лала заказ на бочку с крепкими обручами, а также на крайний случай купила стальной плом­бир и собачий ошейник

     Проклятое растение что-то пронюхало и на­ча­ло вянуть. В августе его пришлось выбросить.

     За лето рыжие купола у метро исчезли. Их разобрали дачники и растащили кто куда. В конце сентября я опять натолкнулась у подземного перехода на дрожащих от холода зелено-синих тор­говцев. Вокруг них — никакой очереди.  

     Прямо на мостовой ле­жали сработанные из ска­­­фандров акваланги и полоски рыжего картона, уты­канные про­зрачными жучками-паучками. На­вер­ное, пауч­­­ки эти гораздо хуже и мельче, чем те, что про­дают на толкучке у "Юного техника". Без микроскопа их хорошо не разглядишь!

     Гораздо больший успех имел сине-зеленый тор­говец, стоявший в стороне. По­дойдя ближе, я уви­дела стереофотографии ожив­лен­ных, на­пол­ненных толпами улиц античных городов. Некий приезжий пе­дагог сумел опознать Пальмиру и Ва­вилон. Его настойчивые попытки выяснить названия остальных городов не увен­­чались успехом: окружающие пожимали пле­­чами, а про­давец хмуро молчал.

      Мне больше понравилась фото­графия с изображением выводка саблезубых тигрят, и я купила ее. Надо было заранее знать, что сте­ре­о­изоб­ра­жение быстро портится! А, возможно, кадры сделали на кадрах. Через пару дней тиг­рята ис­чезли и на снимке проступили унылые приболотные заросли; через неделю на месте зарослей уже красовались свайные хижины и бритоголовые лю­ди в звериных шку­рах; еще дней через пять — деревянная мельница с крыльями от фундамента до облаков.  

     Вскоре сельский пейзаж безнадежно ис­­пор­ти­ли застройки небезызвестных домов сто трид­цать больной серии. Затем здания пре­вра­ти­лись в руины — предстало будущее пла­не­ты.

    Фотография перед вами. Смотрите на теперешнее изображение! Простой песчаный стерео­­холм!! Ни бетона, ни кирпичей.

 

     А эта задумчивая четырехглазая свинья еще сегодня утром не держала в зубах бластер!

 

 

 

 

 

МИСТЕРИЯ

(пьеса-ремарка)

 

 

     Просторная комната с колоннами и каминами заставлена всякого рода неуместным ин­вен­та­рем. Повсюду огнетушители. Над этой комнатой — другая, с обстановкой довольно тривиальной, если не считать того, что из четырех ведер на трех столах торчат гигантских размеров овечьи ножницы и не менее гигантские карандаши. Обе комнаты со­единены лю­ком, посреди люка — канат.

    По нижней комнате разгуливает долговязый мо­лодой человек и бес­престанно хихикает. Вышагивая, он высоко поднимает колени и каждый третий или четвертый шаг задевает коленной чашечкой за подбородок. С одного бока он действительно молодой человек, а с другого бока совершенно иное, причем фиктивное, нарисован­ное или глянцево-глиняное: абсолютно недодуманное ре­жис­сером.

     Молодой человек как будто предвкушает при­ближение оке­ана удовольствий, похлопывает се­­бя по бо­кам и иным местам. Он входит в азарт и начинает сшибать пинками стоя­щую там и сям неуместную мебель. Затем садится на качели. Качели совершают полузакончен­ные фигурные колебания. Возникает неотвязное ощу­ще­ние, что половину ко­лебаний съе­дает спрятанное за кулисами огромное животное. В правом дальнем углу самопроизвольно дергается и подпрыгивает зеленый занавес.

     В полу нижней сцены открывается ранее не­ви­димый люк. Из люка показываются чьи-то но­ги, затянутые в черное; ноги извиваются, то по­являются, то исчезают. Затем из люка вылетает, сохраняя вытянутое положение тела и изви­ва­ющиеся ноги, человек неопределенного пола в черном и красном. С дискантным криком он падает на сцену, успевая уцепиться одной рукой за канат.

     Долговязый молодой человек срывается с ка­челей. Однако его падение искусно разыграно.

     Раздается невнятная какофония. При очень силь­ном желании на фоне последней можно расслышать звоны колоколов, звуки удаляющейся ракеты с мощным двигателем, слова песни пья­ного и блатного хора, а именно:                       

     — Дееевооо, за-ря, бобо-роди-ди — ди — ди — ца — а — а! — В интонации пения присутствует, несмотря на неверное про­из­но­ше­ние, от­тенок очень византофильский, уважительный и до слез благост­ный или же, наоборот, некий богохульственный и даже порнографический, — разобраться семи пядей во лбу не хватит. И все-таки из зала доносятся угрозы, проклятия, эк­­ста­­тические всхлипы, слова молитв. Среди пуб­ликии поднятые кулаки, и блеск слез умиления. Атмосфера накаляется. Зри­тели вцепляются друг другу в волосы.

 

     Под звуки извергающегося вулкана на сцену выходит колонна мили­ционеров и пожарных. Хор замолкает. Милиционеры ловят, а пожарники жарят на костре жирного страуса, в которого как-то незаметно успел превратиться долго­вязый молодой человек с необычным боком.

 

     На сцене — трапеза. Ранее выброшенное из люка лицо неопределенного пола в черном и крас­ном тоже хочет взять кусочек страуса, но его не подпускают к костру. Обиженное, оно удов­летворяется тем, что рядится в страусовые перья.

 

      Наевшиеся пожарные забираются по канату в верхнюю комнату. Этот процесс медленен, — еще бы! у каждого пожарника из каждой под­мыш­ки торчит по огнетушителю. Милици­о­не­ры прыгают в нижний люк. Из люка доносится чихание, мурлыканье и зву­ки непонят­ной возни. Пожарные курят, бросают непотушенные спич­ки и недокуренные сигареты, много и хрип­ло кашляют и заодно раз­би­ра­ют, режут ножницами огнетушители. Раз­­бирают они их неумело и край­не вяло, задевают локтями за различные предметы и с громом их роняют, чем-то обливаются.

      Из нижнего люка доносится крик и на сце­ну летит второе лицо в черном и красном.  Вто­рое лицо быстро оправляется, держа в руках писсуар, причем таким образом, что невоз­можно распознать, какого оно пола. Отбросив наполненный туберозами писсуар в сторону зрительного зала, оно пытается отобрать у первого ли­ца стра­у­совые перья. В ход идут разнокалиберные атрибуты неуместной обстановки. Один из атрибутов, попав в плохо потушенный костер, начинает интенсивно гореть, причем струя дыма от него избирательно повернута в сторону верхнего люка, вокруг которого сидят пожарные.

 

     Пожарные с профессиональным интересом ве­село принюхиваются. Постепенно на их лицах появляется озабоченность! Испугавшись возгорания каната, по кото­рому они взобрались, пожар­­ники вытягивают его наверх, роняя эма­ли­ро­ван­ное ведро в люк. Ведро подобострастно улы­ба­ется и, подчиняясь закону Нь'ютона, летит вертикально вниз и ударяется о сцену.

     На сцену выскакивают милиционеры в поис­­ках непорядка. Ведро, подпрыгивая на ручке, кланяется им. Его отшвыривают пинком в ту сто­рону, куда улетел писсуар. Увидев, что канат исчез, милиционеры настойчиво требуют его опущения. Покрытие сцены, источая дымок, постепенно занимается. Опасаясь за свои туники и пан­талоны, первое и второе лицо неопределенного пола пытаются спрыг­­нуть в люк, но один из милиционеров вовремя хватает их за ноги. На­чинается борьба с брыканиями, лягани­ями и спец­при­емами. Остальные мили­ци­о­не­ры пререкают­ся с пожарными и участия в ней не принимают. Не выдер­жав, один из них без всякой команды принимается стрелять в верхний люк. Ноль реакции! Пожарники начи­на­ют писать карандашами за уша­ми друг у друга. Канат так и не опущен. Зритель­ный зал в дыму.

   Один из милиционеров, зычно призвав на помощь Аллаха, берет ог­нетушитель и направляет его струю в верхний люк. По случайности пожар тухнет. На по­жарников находит паника. Они швыряют в правоверного милиционера разобранные огнетушители и тем пытаются от него от­биться. Блюститель порядка ловко лавиру­ет, отплевывается от серной кислоты и остается невредим. В суматохе из верхнего люка выпадает канат. Окан­то­ван­ным латунным концом он ударяет милиционера по виску — тот падает замертво. На его лице блаженная улыбка. По­­­хожая на гурию, Раз­рушительница наслаждений и От­вра­ти­тельница страданий принимает истинно правоверного в свои объятия и, ступая по воздуху, уносит его прямо на Небо. Обрадо­ванные появлением каната, милиционеры друж­но взби­раются наверх.

 

     Не заметив Отвратительницы страданий, пер­вое неопре­деленнополое лицо вызывает неотложку. Не­отложка отвечает, что она уже отложена, и что вообще сегодня санитарный день, про­рыв канализации, распрямление рыболовных крюч­ков и бра­ди­кардец автомобилей.

     Пожарные, запоздало обнаружив наступ­ление, едва успевают захлопнуть люк. Самый верхний милиционер, получив от крышки люка травму, падает вниз. Несмотря на такое об­легчение, канат не выдерживает тяжести ос­тальных и обрывается. На сцене образуется куча, быстро порастающая страусовыми перь­ями.

     Поросшая перьями куча превращается в гигантского страуса величиной с жирафа. Страус-жираф прошибает головой люк и на­чинает клевать и жевать пожарников, быстро увеличиваясь в размерах.

     На спину страус-жирафа с большим тру­дом с помощью пожарных лестниц забираются лица в черном и красном.

 

     Страус-жираф ломает сцену и все ее пере­борки. Из-за кулис выкатываются мощные ко­лобки с телескопическими ушами и исчезают за пре­делами пятен света. Сыпятся огнетушители, овечьи ножницы, гигантские каранда­ши и хи­хи­ка­ю­щие эмалированные ведра. В дружном сопровождении этих предметов страус-жираф направляется в зрительный зал. Зал трепещет от восторга. Ряды пустеют. Занавес потихоньку опу­ска­ет­ся, а, опустившись, ос­та­ет­ся-­таки неприлично не­до­опущен­ным и даже чуть зад­ранным,

    

     На улице страус-жираф запутывается в элект­ри­чес­ких проводах и падает, внося бес­порядок в коммуникации. На падшего страус-жирафа на­бра­­сывается толпа и жадно рвет страусовы перья. Выпавшие из огромной туши мили­ционе­ры и пожарные гонятся за их облада­телями.

    

 

     Лица в черном и красном маршируют по кры­­­ше отъезжающего троллейбуса, держа в руках по букету перь­ев.

 

 

      Голос диктора-робота:

 

     Поступила неожиданная новость с космической станции. Осталось две минуты до падения Луны в Средиземное море...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

G

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

СТРУННЫЙ СЛУЧАЙ

 

 

 

      Белый шум пропал. Возник розовый плеск. Обитатели Арфы мгновенно потеряли источники существования. Ученые лежи за­стучали пиморами по жиропам. В лежиных булавкокках не укладывалась мысль о том, что белый шум когда-то исчезнет.

  Некий седауплис решил приспо­саб­ли­ваться. С чего начать, он не знал и поэтому сделал очень неприличную вещь, а именно: грэ... хэ... брэ... Об остальном умалчиваем, дабы никого не развращать и не извиняться за выраже­ния.

  Конечно, из-за таких деяний скафандр се­да­у­плиса прорвался, а молекула существова­ния упор­хнула. Надо понять удивление седауплиса, когда оказалось: можно жить без ска­фан­дра и су­ществования и пе­ре­дви­гать­ся с помощью голых пимор по струнукам и синаузукам.

  Задохнется идеобормот и изранится зло­пы­хали лежи, — испустит сияну в однотерцие.

  Лежам поддакивали строестои, ходиманты и седауплисы. Умиранды молча­ли. Пом­чаль­ни­ки не могли остановить­ся и разобраться в происшествии.   

  И все же аномального седауплиса обоня­ли с любопытством и удивлением. На многих на­шла строестоевость. Только несколько седау­пли­сов сделали — не скажем что — и стали рвать скафандры. Вместе с кусками оболо­чек от­­ры­вались пиморы, ранились жиропы, но ус­пех се­дау­плисов был грандиозен. Их дей­стви­ями заразились помчальники и сразу вызвали реакную цепнацию.

      Здесь в обоводах понеслась дурабанда:

  Немедленно прекратить грэхэбрэние! сквозь­струнно вспыхнул Главный верхораж. — Попытка жить на одной арфе с розовым плеском есть измена папизне! Дружно положим жиропы за наше плавное прошлое! Да не ступят наши пиморы на жучные нам струнуки и синаузуки!

  Верхораж пронзительно свистнул и отдал сияну вакууму.

 

  Грэхэбрэнувшие помчальники и седауплисы с иро­нией в тычинах обоняли блендец верхоража. Их испорченная сияна совсем отвернулась от запонов претупений и препонов стыдомления.

  — Без препонов стыдомлений мы достиг­нем раступений! — пели они.

  И голые пошли вперед под бледно-про­зра­ч­­ным зламенем, забивая зарницы зу­да в про­пле­шины плюгавой памяти.

  Плеск всклекотал. Ширнул в ничто. Тиши­ной взорвался. В шушмаре зашевелились червями бес­ша­баши. Кло — ко — то! Ти — ре — но — мо!

 

  И куда-то исчезли седауплисы, далеко ум­ча­лись помчальники, перевелись лежи. Остались пшикхоллы, строестои и умиранды.

   

 Пшикхоллы продавали люфтшпендих и ко­ло­фрондили.

 

     Строестои — строестояли.

     А умиранды смердили и смердели.

 Таков был самый шикарный та-акт пре-лю­дии.

 

 

 

 

ПЕРЕЛОМ

(этюд)

     Над Ленинградом горела звезда по прозви­щу Солнце. На Садовой дымливое пламя лени­во по­жирало крышу стоявшего трамвая. Гряз­ный водянистый снег чавкал под ногами прохожих, щуривших глаза и морщив­ших постные лица.

 Напротив трамвая у Садовой, 36 надолго застыл сбежавший из психинтерната юро­ди­вый. Юродивый улыбался, тихо повизгивал и с видом только что родившегося, но очень умного пингвиненка глядел на мир. Поминутно он подносил к губам или глазам зелёную рамку из дет­ского набора для пускания мыльных пузырей, то пустую, то с радужной, то с матовой мыль­ной плёнкой.

     Тем временем чрезвычайно приличный, сма­хивающий на корюшку мужчи­на переводил через до­рогу ветхую старушку в блокадном паль­то и дореволюционной шапочке; некогда знаменитый, но ныне спившийся футболист в тридцать шестой раз повторял свой обычный маршрут от "Мет­рополя" до Садовой, 72, и обратно; оживлённо глаголя, шли гуськом пятеро респектабель­ных лиц южной национальности. Лица эти кутались в воротники и трехчасовую щетину, кри­вили мохнатые брови и, перека­шивая усы, отпускали междометия, слег­­ка отдающие чем-то непристойным.

     Один из южан, интенсивно жестикулируя, слу­чай­но отвёл в сторону обшарпанной стены руку и обронил из подмышки на снег розовую ко­жа­ную перчатку. Перчатку тут же подобрал и спрятал в карман ханыга, неожиданно выскочив­­ший из пропахшего пармскими фиалками подъ­езда. Ханыгу чуть не сбила с ног хихикающая, надрывающая живо­тики команда пэтэушниц.

     Хихикать пэтэушницы начали еще два часа назад, и два часа назад забыли причину своей весёлости, но непрерывно подкрепляли её новыми резонами. Последними поводами к смеховой гимнастике послужили сексапильные, сек­со­мо­бильные проявления южан, выражавшиеся в дви­жениях рук, голов, усов, а также — в новых меж­дометиях. Бежавшую медленнее подружек, карапузеньшую пэтэушницу самий лютщий, са­мий усатий, самий тёлстий юзанин пац­ло­вал в нос, ушу и шею.

 

 

     Звезда по прозвищу Солнце как-то незамет­но исчезла, по небу поплыли быстрые дымки клоачных оттенков. Серый снег и серое небо смешивались в единую субстанцию — мир терял избыточные измерения. Стали зажигаться окна домов, выплескивая наружу новые диссонансы, подчер­кивая мрак и вызывая новую не­объ­яс­ни­мую неуютность, одичающую отчуж­денность. По­шел лишенный сне­жи­нок снег по­полам с дождем. Вокруг мелькали не люди, а невнятные силуэты курткистов, плащистов и пальтистов. От туш автомобилей веяло металлическим холодом, из­морозью и одномоментно паром и влагой. Еще неспящие, верно, помешанные, на­халь­ные го­лу­би в ослеплении бегали у ног идущих и почему-то напоминали потерявшим лиловость мок­рым и бес­форменным опереньем о гре­хе и пороке.

  

     Порождаемые транспортом шумы отражались от стен домов, глушили друг друга и почти не ощущались, создавая небывалый раковинный фон, дыхание, слуховое осязание, общую волну, проходящую через кости, камень, землю, светила и тончайшую границу этого мира.

 

 

     Все звуки вдруг перекрыл очень знакомый, но непонят­ный скрежет. Ухнуло что-то громадное. Где-то что-то звенящее, чмокнув, упало в нечто вулканно-булькающее. Пригнувшись к земле и воздев вверх пасти, самозабвенно завыли собаки, почуяв только им доступные инфразвуки. Наиболее предусмотрительная пуб­лика принялась метать под язык таблетки ва­лидола... Затем донельзя естественно и гармонично взды­бился над пространством и временем всхлипывающе-за­са­сы­ва­ю­щий контраль­то­вый гул.

     Схватившись одной рукой за телебашню и упираясь локтем другой руки в Кронштадт, пья­ная душа города стерла надоевший грим а-ля Паль­мира и, торжествуя, растоптала бе­тон­но-блоч­­ными протезами корону Санкт-Пе­тер­бур­га. Гля­дя на свое отражение в озоновом поясе, демонстрируя семи небесным сферам щегольские сле­ды тлена и проказы, душенька разверну­ла изглоданные молью крылья и старчески потянулась.

     Шамкая голодными ртами, из её пор вылетели души преставившихся в блокаду, облепили липкой массой фонари, окна и рекламы. То­щие души, ввиду своей многочисленности, заметно поглощали свет и меняли законы его преломления. Облучившись, они бросились прочь — наблюдать ревнивым зраком за мусорными бач­ками и помойками, ловить тонкий кайф в красе и корчении алиментарной ди­стро­фии.[1]

     Ретировались в страхе нарушившие режим го­луби, выгнули спины коты и зажгли глаза предохраняющим от призраков изумрудным светом. Лязг­­нул копытом конь под Медным всадником, попытались восстать тысячи более древних при­зраков, но застыли в бессилии, стиснутые тя­­го­мотиной дления длительностей и мерзостью кри­вой прямоты.

     Ушла волна необычайных восприятий. Про­мча­­­лись два милицейских "козлика" и "чер­ный во­ронок". Где-то мигала "скорая", с проспек­­та доносилось дружное гудение и бзеньканье буль­дожьей своры пожарных автомобилей.

     Из-за нового часа пик неимоверного наплы­ва голодных и жажду­щих, стали спеш­­но закрываться бормошковые. В двери этих заведений, забаррикадированные стульями, неуемно тыка­­лись суконные физиономии недовольных подозрительных личностей. Дру­­гие недовольные, с фи­зио­но­ми­ями также не для калашного ряда, нетерпеливо поджидали куда-то исчезнувший тран­с­порт. Кое-кто пытался останавливать машины частников. Кое-кто кру­тил баранку и давил толчковую ногу голосую­щим. Кое-кто сидел до­­ма, принимая дозу телевизионной отравы или даже коктейль из прерываемых тресками и замирани­я­ми голосков ино­вещания. А некто из числа самых уш­лых, самых умных, самых счастливых ничего не чувствовал, не спал и не бодрствовал, поскольку не пожелал родиться.

 

     Звезда по прозвищу Солнце неслась вокруг галактического центра, шелестела магнитной сбруей, увлекала планеты и чуть отстающее облако Оорта. За облаком неслось черное Противосолн­це, а за Противосолнцем — утыканная носами любопытных и осколками летающих ночных ва­зонов Антиземля.

     От Парагвая до Плесецка и от Плесецка до Парагвая земной шар светился зеленовато-го­лу­боватым светом, мерами потухающим, мерами

ускользающим. Лишь дряхлый труп Карельской геоло­гической платформы с ат­мос­фе­­ра­­ми, водами и землями смотрелся во всех ракурсах как серый плевок. Прекрасно выглядела Америка, и Северная и Южная. Правда, кишащая гадом и гнусом сельва бассейна Амазонки производила впечатление зеленой немочи и кисло-медной от­равы.

     Энтелехия биосферы вздыхала. Терзаемые кош­марами мягкой воды мол­люски Невы и Амазон­ки завидовали собратьям из Миссисипи, Нигера и Хуанхэ. А столь же мучимый геморроем и раз­мягчением мозгов НС, сидящий в филиале никому не ведомой обсерватории, некстати задумался о летаю­щих вазонах, забро­сил портупею на топчан, уставил взор на запад и упустил ред­костное небесное явление, объясняющее суть при­роды...

     Что-то лязгнуло. Нечто ухнуло. На долю се­кун­ды осветился воз­дух, почувствовалась теп­лая волна, сейсмические станции зарегист­ри­ро­вали слабый толчок, память и история не­мно­го изменились, поменя­лись экспонаты в музеях, записи в документах, роза ветров обле­тела, в сновиденьях ночь снеслась...

     Наутро распадающиеся трамваи пошли ми­мо ожидающих в другие, чем прежде, парки, южан на Садовой заменили скандинавы, а хихикающих пэтэушниц девицы, отчисленные за избыточную весёлость с филфака. Ханурики на углах дымили хабариками с иным табаком, вели светские раз­говоры о новом хабаре и сосали лось­он из пузырьков с другими этикетка­ми.

     Тем временем юродивые зашагали, размахи­вая вышедшими из моды дипло­матами, всем довольные и на всё злые, но себе на уме.

      И главный юродивый предстал зрению. Вновь оку­нул рамку в раствор мыла.

      Виват, Будда!

 

    Комментарий. Речь идет об изнаночных сто­ронах душ. Лицевые, героические их ипостаси пор­хают в эмпи­реях.

     Когда-то и душенька-чухонка имела лицевые сегменты, вернее, сестрёнок блистательных, цар­­ственных, но они жили недолго. Слабы они оказались для большого и страшного государства, да и небезгрешны.

     Так, одна из них, ещё свеженькая и мо­ло­день­кая, подмочила крылышки в Цусиме, убила ми­нистра, будто бы опорочила себя на международном поприще. Другая сестрица, постарше, про­играла Крымскую войну, продала Аляску за пару блёсток в северном сиянии, а в 1908 году в извращенной форме совоку­пилась с Тунгусским метеоритом, когда тот летел, прикинувшись электронным облаком, по разным направлениям сразу и Тунгусским ещё не звался. Но нет! Нет! Молчание! Иначе многое что порассказать при­дется.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

R         R

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

СУП  ИЗ  ТОПОРА

 

 

    Остановился у старухи один солдат пере­но­чевать. Издалека он шел, триста вёрст прошел. Устал, отощал, день-ночь форменный кафтан не снимал, шило-мыло отдал, ведро водки за время пути выпил. А на странноприимные дома да по­­стоялые дворы полушек жалко. И дорожный документ сей­час никому не указ — любой норовит вонюче­го солдата вон вытолкать.

    Хорошо, конечно, переночевать под крышей, но ведь и есть ужасно хочется.

     — Дай мне, бабка, харчей каких-нибудь", говорит он старухе.

        Что же тебе дать, солдат? Нет ничего такого. Гости ушли. Одно сжевали, другое с собой унес­ли. Коли можешь — беги догоняй.

      — Устал я. Путь далёкий прошел, не могу бегать. Приготовь здесь.

     "Из чего приготовить, мил-сударь? Неурожай был, зима прошла. За зиму всё съели. А что не съели, то жук источил, мышь изгрызла, приказной забрал. Не из чего готовить".

     Солдат — хвать по лавке пустыми ножнами от про­данного цыгану палаша: "Дай мне по­есть, баб­ка! Не дашь — исправника позову". А сам туда заглядывает, сюда заглядывает и носом водит — пахнет чем-то вкусным в доме. И тем пахнет, и сем, да не взять припасов. Спрятала их старуха, едва солдата завидела.

     И-и-и! Много разного солдата, да монаха, да иного бродяжного люда по дорогам ходит, на всех не наготовишь, не наваришь, скотины не нарежешь.

      А солдат-то носом водит, да туда-сюда зыркает. Того и гляди пустые чугунки съест и гли­­­няным горшком закусит. "Дай, бабка, пожрать, а не дашь — в казенную избу тебя кинут".

     Боится старуха той избы. Страшно ей, но за щи с поросём и того боязней. Родной сест­ре и то, бывало, в рот заглядывала, когда та его за обедом разевала, ложку поднося. А тут солдат пришлый, вшивый. Черт его принес!  

      — Нет у меня ни крошки, мил-сударь, — твердит старуха. — Бедна, больно бедна стала, — причитает, розовый платочек с цветочком подносит к глазам.

     Как заметил солдат цветочек на платочке, жал­­ко ему стало старуху. И отвязаться от нее решил. Да тут у солдата в животе забурчало. Оби­дел­ся он за живот свой скромный, под­ка­чав­ший, скоромного давно не имевший.

      — А чем же пахнет у тебя, иродица змиева? Трахтир целый. Али харчевня? 

      — Ох, не пахнет, не пахнет, запела тонким голоском старушенция. — Разве кот Симе­он под лавками крутится — уж не чую я котового промысла, да козлик у меня жил беленький, да трава висит в мешочке ивахницкая, от девяти мук лечащая, да цвет очный голубой рас­тет на окошке, да лампадка в углу, да свечка церковная.

 

 

 

     — Покажу я тебе свечку церковную! — вы­палил солдат и принялся шарить по полкам, да в темные углы заглядывать. Ничего не на­шел солдат. Хитро старуха свои яства спрятала.

      — А почему сено за печью? — сунул туда ру­ку служивый.

      А там — кадка, семью тряпицами завязанная.

      Снял он тряпицы, а под тряпицами брага буль­ка­ет, пузырится. А за кадкой что! За кадкой! Штофы, штофы, штофы! Налил солдат себе в круж­ку, выпил раз — очень приятно, вроде бы отдает корнем вишневым; выпил еще и брагой запил. Только закусывать нечем. Пуще прежнего есть захотелось.    

        — Дай мне, бабка, закусить, — говорит.

        — Нет у меня съедобного, мил-сударь, — по-прежнему отвечает старуха.

       Видит солдат, прислонен сбоку к лавке то­пор. Гм... вроде бы топор. Так себе топор.

       — А это что? А говоришь, нет? Как же "нет съедобного", когда инструмент есть?

       — Есть-то есть, да не будешь ты его есть! — смеется старуха.

 

 

   Потыкал солдат в сталь пальцем:

       — И правда, твёрд он у тебя. А не беда! Мы его разварим, мы из него суп сварим. 

        — Чо? Чо?  — изумилась старуха.

        — Ох, туга ты, старая, на ухо. Я же внятно сказал: "Мы его разварим, мы из него суп сварим".

         — Ги-ги-ги! — засмеялась старуха. — А солдат-то, оказывается, дурак!

        И про себя подумала: "Ой, что дальше будет, что будет дальше! Снадобье моё в том што­фе на шпанской мушке да листьях белены на­сто­­яно".

 

     А солдат опять из штофа налил, выпил и бражкой запил. Плеснул в лохань воды и принялся топор мыть. Мыл он, мыл топор, щеточкой водил, щепочкой чистил, белым рушничком протирал.

      Устал от труда. Опять беленной тин­ктуры на­лил, выпил и бурлящей бражкой запил. Положил в большой чугунок топор топорищем вверх, бухнул туда из деревянного ведра воды, поставил чугунок в печь и принялся рогачом раскалённые угли сгребать.

      — Окаянный! — Заорала бабка. — Топорище сожжешь!

 

      А солдат окосел. И слушать бабку не хочет:

     — Иди, ты, старая! Топор съедим, ножом тебе новое топорище выстругаю! Будешь миловаться с ним, сколько захочешь!

      Не успела вода закипеть, а дурак-солдат уже воду пробует: 

      — А суп — на славу, — говорит, — да соли бы немного.

     — Ишь ты, соли! Питерхбурх здесь нашел, магáзины на каждом углу! Соль купцы привозят один раз в год! Коль не запас, так соли и нет! А прошлый-то год купцы мимо, по другой дороге, проехали. Вот тебе и соль!

     Вода один раз булькнула, а солдат опять про­­бует:

      — Хорош суп, да крупы бы горстку.

      — Ну и лоб же у тебя, солдат! Как у дé­ви­цы память! Сказала я тебе: крупу мышь съела!       

 

 

     Вода закипела по-настоящему. Попробовал солдат еще раз:

     — А суп-то на диво удался! В него бы маслица немного.

     — А чо ты пробуешь, да пробуешь! У рогача палку сожжешь, а новую делать не из чего!  Маслица? Какого, тебе, маслица! Корова на тро­­ицу померла!

     — Ну, что ж! — говорит солдат. — Придется мясной суп делать!

     И пытается топор из чугунка доставать.

     Испугалась старуха — и убить могут, перекрестилась и дала солдату просимое. Засыпал всё солдат в чугунок, поварил и в четвер­тый раз пробует. "Эх! Отличный суп! — восклицает. — Да шашлыка к нему не хватает!

      Помянул солдат имя деда своего, ушедшего давно к раскольникам, пожаловался на свое си­рот­ство да солдатство, вытащил топор и зарубил старуху, а через пару мгновений почувствовал сухость во рту, ослеп и упал замертво.

 

 

*       *

 В деревне никто о старухе не думал. Несъеденный суп покрылся льдом в вымерзшей печи.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

КАК  ТОГДА  БЫЛО...

 

 

     Красив и статен принц Арунский, но рохлей прослыл и мямлей. Не мог он сделаться королем! Где ему пронзить копьем шею драгого тес­тя! Или проглотить трех ядовитых черных жаб, ото­рвать челюсть у цепного белого пса и промчать­ся с ветерком на пьяном огненном змее!

     Надоел принц Арунский доброму молодцу Бе­лисею послу страны Арун, и жене его пос­лице Кики-Маре...

    

     И пребывал однажды принц Арунский в по­лу­нощном царстве Лавянском, и был на обретище под холмом Ибирским, где стояли мно­гыя и разныя шалаши принцессы Бастланской-Ла­вян­ской.

      Бледна и строга явилась прекрасная принцес­са Лавянская, ибо последнее ей предстояло игрище. Сто­нали от ожогов змеи-скоморохи, про­­кли­на­ли что мочи принцессу и мать её Царицу — Ве­ликую лисицу, и отца её Слизняка Улит­ковича, царя подблюдного, царя при­блуд­но­го, пи­щу скворцов и ворон, жреца обритого, кро­маря недобитого, князя храповецкого. Лаяли и рычали здоровенные мохноногие белые псы, прокусившие паль­цы у претендентов.

     И слышался шум многыя племена и роды раз­­ныя. И одежды всевозможныя, стогн застилая, пол­ни­ли глаз пестротою. Вдруг ахнула толпа, под­винулись ряды, праздник творящие. Это почу­яли псы белые вещие неладное, в один миг взбе­сились, запрыгали по клетке, разом цакнули зубами по медной решетке — и не выдержала медь. Бросились псы на царя Слизняка Улит­ковича, разорвали его и помчались с лаем мимо бородавчатых черных жаб, опрокинули их кадку и были таковы.

 

     Завыли волхвы волхонские, бы если от колдов­ских мух полавских-недодавских и блох не­ло­вых псовых, упали на колени перед серым ис­ту­каном каменным, жертвенной млад­ше­брат­ской, да ворожеской истрогемской кро­вью залитым. Разгадала знамение принцесса Лавянская, расступил­ся народ перед ней...

 

    Только принц Арунский ничего не понял и остался стоять стоймином стойбищным, кутер­ме­сом, аршин проглотившим.

 

      Спус­калась с холма принцесса Бастланская­-Ла­вян­ская, затягивала на шее удавку жемчужную, но забрали удавку волхвы волхонские. Оглядывалась принцесса направо, оглядывалась налево, шла через толпу. Замети­ла красивого принца Арунского, стоймином стой­бищ­ным стоящего, наш­­ло на нее просветление изнебесное, взяла она этого бес­путного и безмогого сына короля Арун­ского за руку и повела к волхвам и царице. Прыскали волхвы волхонские принцессу и прин­ца красной водой мертвецкой и зелёной во­дой живецкой. Да, видно, перепутали они во­ды эти...

 

     Но засияла Царица — Великая лисица, сняла корону и отдала принцессе. Направились, как положено, принцесса и принц к послу грозной страны Арун доброму молодцу Белисею.

     А принцесса так и плакала от счастья, забыла от радости умения ворожбиные, заклятья змеиные, говоры голубиные, а принц словно по­пер­хнулся, словно проглотил камень твёрд ши­ро­кий, молчал, будто позднеосенний карась кур­­­ка­нув­­ча­тый.

 

     Посмотрел добрый молодец Белисей на пре­красную принцессу Лавянскую и статного прин­ца Арунского, захохотал диким хохотом, засвистел буйным посвистом, достал меч-кладец — одним махом отрубил головы принцессе и принцу. Вздрогнул весь народ, а волхвы задрали на себе одежды непристойно и принялись громко бормотать, бормотать, при­бор­матывать и в голые жи­воты себя бить.

      Но, срубив головы, поймал добрый молодец Белисей на лету злат-дамьянт корону, а во время бормотания жрецового надел на макушку жены своей Кики-Мары... Что делать? Какие здесь еще речи молвить? Задудели волх­­вы в трубы труанские, и Царицей Лавянской стала Кики-Ма­­ра.

 

      Похлопал Белисей себя по плечам молодец­ким, запряг змеев-скоморо­хов в колесницу, по­мчался что есть мочи; изловил мохноногих белых псов и засунул им в глотки кожу ядовитых черных жаб. Издохли псы, и челюсти у них отвали­лись.

     Собрал Белисей найденных тридцать на десять слиз­­ня­ковичей и раздавил их сапогами подкованными.

 

     Помолились все идолам каменным и принесли жертвы кровавые, зака­тила новая царица пир на весь мир, на весь сыр-бор и понтир.

    

      Собралось там сто сорок царей да королей.

 

      И я на том пире был; пел, плясал, плевал и блевал, нагой гулял; оказался одиннадцатым в очереди к шалашу Царицы, бывшей послицы, катался верхом на безухом, безносом и безглазом ца­ре-дураке-слизняке, прежнем молодце Бе­­лисее. Мёд и пиво пил — по бородище текло, а на пуп и уд не попало.

 

 

 

 

 

 

 

 

R       R

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

НАПАРНИЦА

 

 

     Сто сорок восемь перпендикулярных лет на­­зад Вера Петровна Ветлицкая была белой ла­бо­раторной мышью, впрочем, не совсем бе­лой — кто-то из прапрадедушек этой ее ипостаси имел на спи­не небольшие крапины. Потому к чистой линии Веру Петровну — мышь — не отно­сили, отбраковывали и использовали только для особо варварских при­кидочных опы­тов. Вследст­вие таких обстоятельств, Ветлицкая в своем мышиной бытии пережила собратьев и умерла своей смертью, а не оказалась забитой, вскры­той и брошенной в мо­ро­зиль­ник-нако­пи­тель.

     Правда, внешность у Веры Петровны (в мы­шиный период) отличалась множеством чрез­вы­чай­ных изъянов: уши были надорваны и висели, бока безобразно раздуты, а шерсть во многих местах не росла.

     Теперь, в очередной раз став человеком, Вера Петровна сама ко­лола и резала мышей, забивала их и бросала в морозильник. Бока у нее отнюдь не раздувало, уши не висели, а шерсть (Как ее дели­катнее назвать? Волосами, может быть? Но тогда тему вообще надо закрывать и детёнышам нашим сказки про мы­шей или, на­оборот, про людей не рассказывать!), так вот, шерсть у нее выглядела вполне нормальной, человеческой. Приходилось со­жа­леть об одном досадном про­ма­хе сверхземных сил: Вере Петров­не в период людской жиз­ни — читатель позже поймет, в чем дело — не доставало настоящего хвоста. А мы знаем: бесхвостое су­щест­во — не совсем нормально. И Вера Пет­ровна пользовалась чуждым ей сто­ронним хвостом. Лучше бы она вообще его не прицепляла! Абсолютно не то, что надо! Зато усы у Ветлицкой — опять мы извиняемся перед ранимым, впечатлительным или просто нетерпеливым читателем — зато усы у Веры Петровны, в ее бытность человеком, отличались необы­к­новен­ной рыжиной и сверхпокоря­ю­щей ком­му­ни­ка­бель­нос­тью. Из-за последней Ветлицкой даже не хо­телось жаловаться на судьбу.

 

     Так-то оно так, но с недавней поры Вере Пет­ровне стало казаться: сама она есть не кто иная, как белая лабораторная мышь, ныне прожи­ва­ю­щая в институте, очень знакомая, которую, отличия ради, называли "Та мышь". И, конечно, были у Той мыши надорванные уши, сва­­лянная шерсть, раздутые бока. Наступило время, когда Вера Петровна стала видеть Ту мышь и снаружи, и сразу изнутри Той мыши, а ино­гда себя большую, страш­ную, рядом стоящую. А узнавала Вера Петровна себя не по ли­цу, но — по дырочкам, которые химические реак­тивы про­жгли на рукавах белого халата, реже по ажурным фигуркам на колготках.

 

     Двойное, тройное, четверное восприя­тие — не из приятных. Задавала Вера Петровна себе вопрос: "А где я нахожусь в данный момент?" — и не могла ответить, и голова кру­жилась у Веры Петровны.

     Дома Ветлицкую стали попеременно мучить или нелюдские воспоминания о том, чего вроде бы никогда с ней не случалось, или кош­мар­­ные сновидения с беспрерывной мышиной возней, писком и довольно чув­ст­ви­тельными уку­сами. А по утрам она нередко замечала на себе синя­ки. Синяки так себе, слабые, довольно быстро исчезали, но если вна­чале для этого требова­лось минут десять-пятнадцать, то позже кожа стала вос­­станавливаться только минут за тридцать-со­рок.

     Верочка Петровна терпела, терпела. Но од­наж­­ды, в два часа ночи, вскочила с кровати и в припадке безумства принялась энергично грызть край приоткрытой дверцы шкафа, после чего наброси­лась на материю, которой была обита спинка дивана. В сознании Веры Петровны четко обозначилась мысль, что она делает не то, а надо делать другое: наперекор всемусроч­но прогрызать туннель на кухню! Это и потребно!

     На кухню немедленно прогрызаться! Почему раньше не догадалась! Зачем здесь торчать!

     Стремясь попасть на кухню сквозь стену, Ве­ра Петровна подняла ди­кий шум, свалила картину, с полки посыпались книги.

 

      — Ты чего? — рыкнул привставший с кровати заспанный Вася — дружочек-хвосточек, любов­ник-половник, которого Вере Петровне при­­ходилось держать за отсутствием лучшего. При­ве­ла рыжеусого когда-то из гаража себе на беду. Ни соображе­ния у него, ни образования, ни воспитания, а культуры — ноль сотых, ноль тысячных. Хвостом искусственным смотрелся Вася, устройством для удовлетворения, э-э-э, тихих и громких дамских по­­треб­нос­­тей, но, к сожалению, далеко не всех. Много раз за-мыш-ля-ла Вера Петровна от него отделаться, да как-то не получалось. Знакомым такой хвост стыдно показать, подруг из-за него по­те­ря­ла.

    

     — Ты чего? — жмурясь от света включенной настольной лампы, опять заорал Вася. И очень неин­теллигентно возгласил в своем духе о том, что он даст сейчас Вере.

     И успокоилась Вера Петровна одной половиной мозга от пошлой матер­щины, а другой — обозлилась. "Ох! Будь сейчас Вася в клетке, в ла­бо­ратории, вот бы я ему показала, вот бы проу­чи­ла!"

 

      Днем Ветлицкая призадумалась о способах избавления от ниоткуда взявшейся двойницы: та должна или прекратить приставания, или умереть сво­ей смертью. Ведь не могла Ветлицкая за здорово живешь убить свою оборотную лич­ность эфи­ром или хлорофор­мом! Ничего не при­думав, ибо распо­ря­жаться секрет­ной жизнью души — вне че­ловеческих сил, Вера Петров­на умело отвела прутья у клетки для канарейки, ловко обшила белой жестью буко­вое дно, без пайки и клепки вернула прутья в преж­нее положение, закрепила всё тонкой свин­цовой полоской и посадила в обновленный домик на­сы­лавшую страхи негодницу. За­поз­дало сообразив, что на работе зве­ря держать нельзя, а дома — тем бо­лее: вопрос — не для понимания глупого Васи, Вера Петровна почти машиналь­но прибыла на стоянку междугородных автобусов, подобно сомнамбуле до­ехала до ос­та­новки "по требованию" с названием "Сос­нор­ки" и там выпу­сти­ла мышь. 

 

     Зачем Ветлицкая освободила капризную жи­­­во­тину в этом месте   недостаточно ясно! Кро­ме лягушек в окрестностях и под­валах домов тамошних деревенек иные твари не проживали, а населенный пункт, имя которого носила оста­нов­ка, таковым не был, поскольку года три назад вымер.

     И все же Ветлицкая по­­ступила правильно. Не прошло и недели со вре­мени освобождения мыши, как ноч­ные кошмары прекратились, а в сно­­видениях стал являться лунный свет и залитая луной водная гладь с рогозом по сторонам. Новые снофильмы дарили Вере Петровне вольный мир, наполненный ве­ликим покоем, и излучали своей нежной духовной материей под­ходящую ночному пейзажу музыку: то ада­жио состенуто Бетховена, то рап­содию соль-минор Брам­са, а то и просто тарантеллу Гаврилина. Счастье, счастье! Впервые в жиз­­ни! И невдомёк было Ве­ре Петровне, что синхронно ее параллельным феноменам двумя этажами ниже сублимируется, слу­шая по ночам музыку, неудачливая аспирантка, страдающая бессонницей и зубными бо­лями. Ох, наши вентиляционные шахты! Но в них ли дело? От начала мира положено: кто-то стра­дает, а кто-то в этот момент наслаждается. Вера Петровна просто купалась в бла­женных грезах, и бла­женство ее возносилось тем выше и мощнее, чем круче накатывали на несчас­т­ную малокровную аспирантку любовные, зубовные и академические муки. Однако в лунно-му­зы­каль­ный рай Веры Петровны вторгалось порой дисгармоничное. Слу­шает во сне Вера Петровна музыку и пение русалок, разглядывает умноженные отражения луны, полулежа в ти­хо дрей­фу­ющей яхте, и вдруг ни с того ни с сего правый борт сталкивается с неуклюжим баркасом, на палубе которого лежит вверх брюхом пьяный Вася и храпит.

 

 Очнувшись таким образом после оче­ред­ной лун­ной дорожки, Ветлицкая зажгла свет и схватила ножницы, собираясь как можно ско­­рее отрезать противному Васе длин­ню­щие уси­щи, но, испугавшись послед­ствий, положила же­с­то­кий инструмент на место. Да! Хвост был откровенно не тот, но поменять фальшиво-ис­кус­ст­вен­­­­ный хвост на хвост приятный и естественный не хватало ума. Но почти полная потеря Васей его коммуникабельного начала и непонятное умень­шение зарплаты в горе-ин­сти­ту­­те   и  в  чудо-га­ра­же  стали  по­до­гре­вать работу мыс­ли.

      Тут Вера Петровна вспомнила знаменитую сказку о лисе, которая захотела избавить­ся от стро­п­тивого хвоста, едва не по­ме­шав­шего убе­жать от гончих. Конечно, конец лисы страшен: лиса выставила из норы хвост, собаки нагло вытащили ее наружу и ра­зорвали на части... "Но я-то не лиса! — думала Вера Петровна. — Как заставить мышек съесть этот хвост? Или? Об­мен? Переезд? Виза на выезд? А родить трой­­ню и дабы хорошень­ко напугать Васю, я не спо­собна".

 

Дело разрешилось само собой. На квартиру нагрянули господа в красных форменных фуражках, сделали обыск и аккуратненько отъя­ли Васю. Выяснилось: двумя сутками рань­ше Вася, в сговоре с охра­ной, обчистил находящийся на тер­ритории гаража стра­­хо­люд­ный ки­оск с запчастями. Директор гаража просил Ва­сю всего-на­всего поджечь киоск, а Вася даже не сумел более или менее правильно полить его бензином. Поэтому защи­щать Васю от закона никто не стал.

"Теперь я и без хвоста! заплакала Вера Пет­ровна. — Почему и меня они не потащили?" Веру Петровну запоздало осенило: замена хвостов без разрешения звёзд небесных невозможна. И не бы­ло ей разрешения, и быть его не могло. Горе удесятерилось тем, что двой­ница опять принялась за старое и стала видеться не только во снах, но и наяву стоило чуть задуматься. Дома Ветлицкая роняла тарелки и чаш­­ки, на работе — пробирки и колбы. И в любой миг такой отключенности перед мыслен­ным взо­ром бедной Верочки Петровны стояла на­пар­ница из смутной перпен­ди­ку­ляр­но­­й развертки мира. Не иначе в Соснорках случилась беда!

 

Однажды, причесываясь перед зеркалом, Вера Петровна отчетливо узрела, как отра­же­ние ее ли­ца пересекла маленькая хвостатая тень. Послышался писк, и возникло ощу­ще­ние укуса на подбо­родке. Больше терпеть подоб­ное нельзя! Ветлицкая отменила важные дела, позвонила ла­борантке, а сама отправилась в Соснорки.

     Остановка там уже не "по требованию", близ нее скопилась разная техника: экскаватор, грейде­ры, землечерпалка, бульдозеры с не­мец­ки­ми и английскими названиями на горде­ливых корпусах. От ясеневой аллеи, ольхово­­бе­ре­зо­вой рощи, малых озер, морошковых бо­­­лот ничего не осталось всё было искорчева­но, перекопано, перевернуто. Вы­силась огром­ная ку­ча привозной земли. Похрустев каб­лу­ками по битому дырчатому кирпичу, по­­любо­вав­шись на разверзнутое на несколько ки­лометров мо­ре гря­зи, Ветлицкая топнула ножкой и побежала через апокалиптически испохаблен­­­ную дорогу к внезапно подошедшему об­­шар­пан­но­му автобусу следующая воз­мож­ность отпра­вить­ся в сторону города появилась бы ча­са через полтора.

 

     Казалось бы, поездка не удалась, но после нее сны Ветлиц­кой изменились. Прав­да, в первую ночь снились грозные маха­ющие крыль­ями совы, но совы улетели, а с ними исчезли ужасы, пропала и грязе­вая равнина. Ясно, на­пар­ница перебралась в более по­добающее место, на­вер­ное, под скир­ду или в стог сена на каком-то хуторе, поскольку снореальность стала "конопатой" и "тиснен­ной". Пестрота действо­вала на нашу сно­ви­ди­цу успокаивающе и выглядела да­же приятной.

      Вот почти вся тайная история Веры Петровны Ветлицкой — человека.

 

     А той Вере Петровне, которая была мышью, удалось-таки на старос­ти лет пожить в собствен­ной норе. В первую зиму Вера Петровна — мышь сладко спала в теплой уютной сква­жине рядом с наполненными доверху персональными закромами. Память пред­ков и необходимые ин­стинкты восстановились в ней почти полностью. Вместе с этим обязательным багажом обозначилось и нечто иное: мышь стала видеть инте­рес­ные сны. Они часто наполнялись чýд­ны­­ми вкусами, тонкими аро­матами. Хотя вку­сы и ароматы иногда куда-то исчезали, разуму и тогда открывалась необычная новая  жизнь. Она смотрелось бы вообще хо­ро­шо, если бы в сно­видениях не мелькали кри­­вые морды глупых двуногих монст­ров.

     Самый последний сон нельзя вспомнить без дрожи: обрушилась ужасная боль, нависли пасти монстров, закрытые белой тканью. Глаза боль­ших су­ществ смотрели сурово и печально, звенели блестящие инструменты, очень знакомо па­х­нуло эфиром, накатило туманное облако... Прош­­ло немало времени, а облако не рассеивалось. Вдруг вспыхнул яркий, очень яркий огонь, исчез, и пря­мо во сне наступила бездонная бестелесная гул­кая тьма. Всё ухнуло в нее.

     Проснувшись, Вера Петровна мышь по­­че­му-то запла­кала и, с тем чтобы ос­ве­жить­ся, вылезла из норы. Потыкавшись ро­зо­вым носиком в снег, она вернулась и расположилась спать до весны — впадать, как полевые мыши, в анаби­оз, она не научилась.

 

 

 

 

О М О Л О К

 

 

  

 

 Клева не ожидалось. Дул ветер со стороны ОАО "Би­о­­­трон". Сильно пахло уксусным анги­дри­дом и пе­регорелыми антибиотиками. С проти­во­по­лож­но­го берега доносился мощный тарахтящий звук. Бил по ушам не бук­сир и не катер тарахтела насосная станция. Палило солнце. Рыбаки бросили удоч­­ки и расселись в тени высокой ветлы. Несмотря на жару, аппетит у всех оказался волчий. Недельный запас закусок и напитков мог иссякнуть за не­сколько часов. Это и произошло.

Рыбаков собралось чет­веро. Из них вы­де­лял­ся мужчина неопределенного воз­рас­та, те­м­но­во­ло­сый, без признаков седины. Экипировка, снаряжение этого рыбака не бро­са­лись в глаза, но вызывали у остальных за­висть. Его звали Владимиром Андреевичем. Многие знали, что больше двадцати лет он прожил в Южной Америке. Участвуя в международной ботанической экспедиции, он отстал от группы, а потом на пол­года застрял в туземном племени, не пы­таясь каким-то образом подать о себе весть. После такого проступка ему пришлось надолго оставить мыс­ли о возвращении на родину.

Среди рыбаков был начинающий жур­на­лист из Новгорода, Юра. Он и обратился к Владимиру:

Многое о нравах южноамери­канцев, при­роде, городах Аргентины, Бразилии мы от тебя уже слышали... Край для нас необычный, но не знаешь ли ты тамошних легенд, невероятных историй?

— Легендами особенно не увлекался, — ответил Владимир. — Они и без того есть в книгах. А разных историй знаю немало. Некоторые не известны зна­токам и большинству жителей стран, где они происходили.

— Вот и рассказал бы нам одну из них! Ес­ли верить приемнику, ветер до завтрашнего дня не переменится. Времени у нас — пропасть!

— Удивительные истории касаются не деб­рей Амазонки, а морского побережья, — заметил Владимир Андреевич, отрезанных бездорожьем городков и посёлков. Эти местечки словно бы вне остальной цивилизации. Например, есть на Атлантическом по­бережье, в устье реки Карасуо, поселок óмолок. Карасуо не­­су­до­ход­на, по ее берегам — болота. Добраться до Омолока можно только пешком. Пилоты вер­то­летов и знающие капита­ны южноамериканских морских судов никогда не согласятся про­ло­жить маршрут к поселку или вбли­зи него. А двести лет назад в Омолоке был порт, фрегаты, кара­веллы останавливались там для ре­монта и пополнения провианта. Могу вам рас­сказать историю, происшед­шую в поселке, но имеет ли смысл? Ни ма­лей­шего шан­са, что в нее кто-то поверит!

 

— Не набивай себе цену, Владимир! — заметил самый старый рыбак — бывший боцман океанского сухогруза Афанасий. — По­верим — не поверим, зато послушаем. Чем чуднее ис­то­рии — тем интереснее. Я сколько раз проплывал в двух кабельтовых от несуществующих островов с несуществующими городами. Что они? Миражи или другие измерения? Никто не знает! Пусть будет и невероятно...

Ловлю на слове! объявил Владимир Ан­дреевич. Кто не поверит тот отдает улов. Согласны?

     — Согласны!! — громко, но в разнобой ответили скучающие рыбаки.                     

     — Ну, так и быть, — продолжил Владимир Андреевич. — Расскажу вам чуднỳю историю как раз об Омолоке.

     Она произошла семнад­цать лет назад. Омо­­лок тогда сильно отличался от других по­сел­ков. Сиеста в нем начиналась на два часа позже, а после сиесты никто не работал. По слухам, достигающим большого мира, особым почетом пользо­валась в Омолоке девушка, которая быстро плавала под водой и жила с дельфином. По стране носилась опровергаемая властями молва, будто жители посёлка заводят чужестранные корабли на скалы, а затем их грабят и для чего-то похищают лучших матросов.

     Каждую ночь с четверга на пятницу в посёл­ке никто не спал: все поднимались, зажигали свечи, свет двух обычно бездействующих маяков направляли на главную улицу и площадь — начинался еженедельный праздник муража.

 

     Мураж — частое слово для поселка. Муражом называли многое: и прибаутку, и шутку, и любое веселье, а также горе и печаль. Но главным муражом был, конечно, празд­ник.

 

    Новоприбывший из Эквадора по имени Род остановился в доме Хунама. Незадол­го до сумерек Хунам взял с собой Рода и стал обходить расположенные там и сям кучки усатых мужчин, представляя своего гостя. При этом мно­гие муж­чины подмигивали Роду, тормошили его, отпускали насмеш­ливые реплики.

По тону произносимых слов Род осознавал: его слово бы подзадоривают, под­трунивают над ним и немного ему завидуют. Уяснить, в чем дело, не уда­валось. Хунам имел с мужчинами осо­бенные беседы, называл неизвестных Роду отсутствующих людей, продолжал ранее прерван­ные раз­­­го­воры. Мужчины вели себя соответственно. А их слова, обращенные к Роду, понимались словно случай­ное причастие к разговорам, которые Рода не касались. Мужчины не пили, не курили, не делили человечество на своих и чужих, не интересовались мат­чами — догадаться о ве­щах, их сплачивающих, было невозможно.

 

      В каждой группе двое или трое мужчин не­пре­менно выделялись пузатостью и здорово сма­­хивали на бе­ре­менных женщин.

Хунам и Род подошли к одному из маяков — высокой башне длинного двухэтажного зда­ния. Недалеко под мас­сивным балконом с иллюминацией стояла группа священников. Чертами лица и обликом священники не походили на жителей по­селка. Не походили они и на людей, которых Род знал до при­бытия в Омолок. В душе священников будто скрывалось среди многих тайн особенное чувство, стран­но-зна­ко­мое и чуждое одновременно.

      Из группы вышел один из них, очевидно, ру­ководитель:

— Ро — од! — протяжно произнес он.

 

Роду показалось, что от голоса главного священника небо над го­ризонтом стало медленно вращаться. В морском канале запрыгали дель­фи­ны. Выстрелили из пушек — и в вышине развер­ну­лись фейерверочные спирали. Из-за здания вереницами потянулись ряженые, окутанные бумажными водо­рослями, кусками сетей, связками из ра­ковин. Началась мистерия.

      Ро­д почти не воспринимал смысл творящегося, но он чувство­вал приподнятость атмосферы праздника. И ощутил ее еще боль­ше после того, как ему, подобно остальным, поднесли ас­ну напиток, приготовленный из осо­бым образом обработанных грибов. Доносилась еле слы­ши­мая му­зыка и сливалась с бес­сло­вес­ным пением невидимых Роду ис­пол­ни­те­лей. Где-то в глубине души Род уже начинал схватывать тайное зна­чение ми­стерии...

     В канале вновь запрыгали дель­фины, а над толпой взвились знамена и хоругви со светящимся изо­бражением рыбы. Оскал этой рыбы, ее плавники напоминали дельфиньи, но у нее, раз­личались жабры и че­шуя. Му­зы­ка, пение стали громче, мощнее, хо­руг­ви опустились. Вокруг Рода рас­поло­жилось коль­­­цо, состо­я­щее из священников. Теснее сомк­ну­лась шумная тол­па празд­нующих.

 

Внезапно по знаку главного священника с Рода совлекли одежду и надели на него кар­на­валь­ный плащ, а сзади надвинули на голову что-то тяжелое, металлическое, какой-то холодящий го­лову обруч. Зазвучал гимн, движение возобновилось. На противо­по­лож­ном берегу уз­кого канала в ярком свете маяка выстроились двадцать шесть девушек с длинными, ниже поясницы, рас­пу­щен­ны­ми волосами. Груди девушек были обнажены, очень слабо выражены, соски почти не выделялись. Бросалась в глаза их обувь — малень­кие ласты на высоких каблуках. Над колен­­ными чашечками стоявших на том берегу блестели кольца с обращен­ными наружу шпорами-щеточ­ками.

Род глянул на необычные набедренные оде­яния девушекодеяния имитировали листья три­листника. Средний лист выдавался впе­ред и был очень длинным, закрывал собой пупок.

 

 

К Роду обратился священник:

— Перед тобой будущая Царица праздника и двадцать пять играющих девушек. Ты можешь определить, кто Царица?

— Не-ет! — удивленно ответил Род.

 Музыка смолкла. В канале запрыгали дель­фи­ны, девушки расставили ноги, повернули шпо­­­­ры­-ще­точки внутрь и прыгнули в воду.

 Вскоре Род увидел ряды дельфинов с де­вуш­ками на спинах. Когда дельфины дош­ли до места, где канал немного расширялся, один из священников принялся вра­щать ручку боль­­­­шого барабана со струнами, вызывая тем са­­­мым пронизы­вающий скребуще-тень­ка­­ю­щий звук. От это­го звука дельфины стали ме­тать­ся по водоему и сбрасывать девушек.    

     Звук прекратился, дельфины успокоились, но среди канала остались три дельфина с девушка­ми на спинах.

      Народ закричал. Его крики заглушила новая музыка, а священник, крутивший ручку барабана, стал с большим усилием перетягивать в этом инструменте кожу и струны. Барашки чуть не разрывали ему пальцы. Когда обычная музыка вновь смолкла, вращение ручки барабана возобновилось, и раздались такие мощные звуки, что три дельфина за­би­лись в агонии, норовя перевернуться вверх брюхом. Барабан перестал зву­чать, — на дельфине осталась одна девушка.                                                                             

Дрожащий дельфин доставил ее прямо к глав­ному священнику. Девушка выш­ла на берег.

      — Царица муража, Ола! — представил свя­щен­ник.  

     — Царица муража, Ола! — повторил народ. — Асну! Асну!

     Стали разносить бокалы с асной, завращался фонарь второго маяка, взметнулись в небо цвет­ки салюта, высоко поднялись знамена и хо­ругви со страшной рыбой, похожей на дельфина.

 

 

 

      Род подошел ближе к победительнице и уви­дел у нее на коже ниже подмышек розовые полоски, сходные с отверстиями жабр. Рассмотреть их как следует Роду не удалось.

 Его с силой подтолкнули еще ближе к ней.

       — Сегодняшние жених и невеста! — ни с того ни с сего закричал один из ряженых. Этот крик многократно повторили в народе. Роду почудились в крике и уважение, и насмешка.

 

      На плечи Олы набросили покрывало из морских трав, на ее шею надели ожерелье из очень крупных, наверное, поддельных жемчужина. По знаку священников смеющи­еся жители подошли к столам. Праздник пошел по-но­во­му. Появился тот, кто вращал ручку барабана, а с ним — раскрашенные индейцы. Индейцы посадили Рода и Олу верхом на огромную зубастую деревянную рыбу, похожую на дельфина, и рыба, поднятая четырь­мя индейцами, стала двигаться к зданию под маяком. Род и Ола расположились спиной друг к другу. Царица праздника сидела, конечно, пер­вой. "А не спрыгнуть ли на землю?" — подумал Род, но вовремя заметил на себе острый взгляд верховного священника.

 

     Так Род и Ола остались одни в закрытом зале с бассейном. Свет в за­ле давали масляные лампы у стен. Неожиданные новобрачные наш­ли себе место почти у самого края бассейна. В зале стояла тишина, нарушаемая потрески­ва­ни­я­ми ламп. Шумы праздника в него не про­ни­кали.

 

      Род опьянел от странного на­пит­ка. Стены зала виделись ему не слишком проч­­ными. Они будто бы падали, вода в бассейне сло­в­но бы приподнималась. А смотреть дальше чем на десять шагов Род вообще опасался. Он боялся: его завращает и засосет таящаяся где-то в глубине сила. Эту силу он явственно чувствовал. Но и способности трезво мыслить он еще не потерял.

 — Кто твои родители? — задал Оле вопрос Род.

     — Ро — ди — тэ — лы? — удивленно переспросила Ола, думая, что у Рода не ладно с речью.  

      — Ты хотел сказать "во — ди — те — ли"? У меня были разные водители, я всех не запом­нила. Одни — в эвии, другие — в арии, третьи — в увии... Каждый обучал и воспи­тывал по-своему.

     Одурманенный асной Род не желал спра­­ши­вать о новом значении слова, да и много в этот день на него свалилось незнакомого.

— А пила ли ты сегодня асну?

     Ола стала смеяться:

     — Ты хотел сказать "масну"?! Масну пьют  маленькие девочки.

     — Я говорю про асну, о которой много кричали на празднике.

     — Я не вслушивалась в крики. Мало ли о чем там кри­чат...

     — А какую такую масну пьют девочки? заинтересовался Род.

      Ола опять засмеялась:

     — Масну делают из молока диких коз.

 

 

     Здесь на лицо Владимира Юрьевича легла тень:

     — Да клюет же у вас, клюет!! — ударил по ушам крик прохожего.

     Первым очнулся Юра и бросился к удочкам. Юра дернул удилище... Снасть от поплавка до грузила окутывало увесистое "перекати-по­ле" из водяного папоротника. Из этой путаницы высунулась клешня, а затем морда очень круп­ного желтовато-серого рака.

      Омары здесь раньше не водились, хитро щурясь, произнес Афанасий.

     Зато всякие мутанты стали вышныривать, вро­де помеси тушканчика с ондатрой, донес­ся при­творно-равнодушный голос про­хоже­го.

Рак напрягся и соскользнул в воду у одинокого пересохшего тростника. Оживление закончилось. Рыбаки вновь повернулись к рас­сказчику.     

 

       — Род запомнил не всё, что было тогда у него с Олой, — продолжил Владимир Андреевич, — но потом мог ярко представить только необычное, необъяснимое и жуткое. Он понимал: происшедшее с ним связано не со священ­ным на­пит­ком и не в асне дело, но в самой ночи, в на­чав­шемся после того, как они с Олой сня­ли одежды.

     А у Олы оказался под набедренной повязкой-­трилистником длинный член, заканчива­ю­щий­ся широкой муфтой, сходной с муфтой торцово­го га­ечного ключа. Муфта Олы пульсировала, сжималась и разжималась, а весь член девушки виделся не фаллосом, но полупрозрач­ным водя­ным растением, кубком Нептуна или коралловым полипом, растущим там, где надо, и как на­до.

     И без того многим ошарашенный, Род не оза­да­чил­ся он интуитивно постиг почти всё, когда удостоился того зрели­ща на другой стороне канала! и стал трогать подобные жабрам розовые полоски, расположен­ные у Олы ниже подмышек. Искусную татуировку!

      Пульсирующая муфта принялась там и сям покусывать Рода. Временами Ола бессловесно пе­­ла, и пение ее проясняло Роду те песни, которые он слышал на празд­нике. По­сте­пен­но Род и Ола перепутались ногами и руками, несколько раз муфта куснула Рода за нос и губы. Род внезапно уразумел: так и должно идти, это когда-то было на заре земного мира... Тогда, когда человек еще не превратился в помесь свиньи и обезьяны... В голове Рода прозвучала мелодия ут­ра жизни, он разглядел в ней блеск первобыт­ных озер, ветви арековых пальм, усеянное бледными устрицами дно водоема. Муфта на члене девушки обхватила его член, и Род узрел зелёные звёзды и те просторы, из ко­торых когда-то прилетел на Землю первый человек. За­тем он увидел мир бестелесный, сто­я­щий в на­чале всего.

 

 

     Когда движения Рода и Олы утихли, посреди бассейна раздался плеск, появилась голова огромной рыбы, похожей на дельфина. Ола отстранилась от Рода, муфта ее члена плотно сжалась. Послышался мощный всплеск. Покры­тая слизью рыбина на миг показалась над водой. Ола ткнулась Роду головой в живот, грудь, затем в под­мышку:

      Да, сними, сними с меня волосы! закри­­чала она.

Род сжал в кулаке концы ее волос и неожиданно для себя грубо и резко дернул. Живая прическа Олы осталась у него на руках.

Лысая Ола прыгнула в воду, уцепилась за жабры рыбины и села на нее верхом. Рыбина заметалась по водоему, а затем, привыкнув к Оле, нашла мелкое место, легла и вдруг забилась в судорогах. Здесь Ола принялась ме­тать икру из своего члена-яй­це­кла­­да. Икра била из Олы фонтаном и прилипала к сли­зи на спине рыбы. Икра выходила и выходила. Как бы вся утроба девушки была набита икрой и вся девушка состояла из икры.

Едва икра кончилась, рыбина сброси­ла обес­силевшую Олу, потом под­хватила пастью, под­кинула, и рыбьи челюсти сжали груд­ную клетку Олы. Вода и слизь с икрой на спи­не ры­бы окрасились в крас­ный цвет. Из глотки Олы успел вырваться лишь предсмерт­ный хрип. В несколько наскоков рыба разде­лала и поглотила Олу. От девушки ничего не осталось, кроме волос на руках у Рода. В эти минуты Род оставался словно в оцепенении, почти не мог по­ше­велиться...

 

К Роду приблизился главный священник:

— Если у тебя перестанут нормально расти усы, сделаешь из волос Царицы новые, — произнес он.

       — Это рыба Мад, — сказал священник, указывая на бассейн. — Через месяц икринки с девочками созреют. Лучшие икринки вме­сте с маленькими кусочками рыбы прикрепят к брюшине наиболее достойных мужчин Омолока.

      Рыбьи ткани особенны, продолжил свя­щен­ник, — они приживутся и будут давать требующиеся для беременности вещества. И поч­ти каждая родившаяся девочка станет в положенный срок Царицей муража.

     Род посмотрел на лицо священника и до него дошло: изредка из икринок вылупляются и бу­дущие маль­чики...

     С разных сторон подошли два индейца и взя­­ли Рода за пред­плечья. Священник достал из кармана ножницы, протянул их к стене и подержал в свистящем пламени горелки. Ножницы рас­калились добела. Индейцы приподняли Рода, а священник раздвинул ему ноги и мгновен­но от­резал ядра, после чего наложил на место, где они были, дымящий ледяной пластырь.     

      На ошалевшего от боли Рода вновь надели плащ, но обруч на голову водрузили наоборот: верхом вниз. Род понял: это не его обруч, а перевернутая корона умершей Олы. Кресло с Родом вынесли к толпе.

        Стакамура! Стакамура! (Славный мураж!) закричали празднующие. — Асну! Ас­ну!

      Сделав усилие и мученически обернувшись, Род глянул на стену здания, прежде украшенную иллюминацией, и увидел зал с бассейном — театральную стену за прозрачным стеклом.

      Стали разносить асну. Один из священников подал бокал Роду. Напиток имел немного иной вкус, чем раньше, Род почувствовал себя гораздо бод­рее и сумел подняться с кресла.   

      Ему стало казаться, будто он прожил в по­селке всю жизнь, и стало ясно: остаток жизни он проведет здесь.

 

 

      Такую историю я узнал, закончил Вла­димир Андреевич.

        Ultra vires...— начал было Юра.

      Стой, Владимир! не выдержал Афанасий. — Я от кого-то слышал, в Южной Америке тебя звали Родд, то есть, полу­чается, Род — перед нами! Как подобное осмыслить? У тебя — молодая же­на и вылитый ты сыновья-бли­знецы от нее... Веревочка не связывает­ся!

     — Связывается! Потому и близнецы! заметил Владимир Андрее­вич. — Любовная нау­ка не одна — их много, а медицина дошла не только до клонирования, но и до многого другого.

      Дошла, но не для всех! парировал бывший боцман.

      — А кто мне должен будет отдать свой улов?  С кем еще поспорим?

      Ни один рыбак спорить не захотел.

      Вдруг на противоположной стороне озера за­молк­ла тарахтелка — вышла из строя насосная станция, берущая из озера аш два о — рабочее тело для агрега­тов ТЭЦ.

    — О — о — у! — обрадовались рыбаки.   На "Биотрон" не будет поступать пар! Это надолго! Предприятие остано­вится. Запах уйдет, и еще сегодня что-нибудь да поймаем!

 

 

 

 

 

 

 

 

               

         

          

 

 

 

 

 

ЛИЛОВЫЙ   МОТИВ

 

 

     Я быстро встал из-за стола — на голову падали кости. Два подве­шенных к потолку ске­лета почти осыпались. Остальные три ожидала та же участь. Крепкие, почти свежие скелеты рассыпались на части скорее оттого, что ферменты, вхо­­дившие в растворитель, разъедали связки сус­тавов.

Расчлененкой я заниматься не любил и рас­творял трупы в эмалирован­ной ванне. С костьми возиться не хотелось, а выбрасывать их просто мешала лень. Кроме того, скелеты украшали слиш­­ком скромную комна­ту, придавали ей нежилой характер, а это и являлось весьма желатель­ным. От нежилой комнаты нельзя тре­бовать положенного для взыс­кательного вкуса интерьера.

 

Некогда моя большая комната была завалена четырь­мя-пятью тыся­чами томов бесполезных книг, заставлена громоздкими и ненужными при­­бора­ми, разгорожена неудобными бамбуковыми стен­ка­ми. Когда у меня угас интерес к абстрактным и прикладным наукам, а заодно — и к представителям человеческого рода обоего пола, — лишнее я вы­бросил, и целое де­ся­ти­ле­тие мусор и паутина ничем не ма­ски­ро­ва­лись.

Почти неожиданная для меня новая и новая прибыль скеле­тов придала обстановке своего рода философский и даже немного музы­кальный колорит. Когда я смот­рел на обработанные ферментами кости, мне виделось, особенно в сумерки, как из костей словно проступают благодарные души тех людей, которых я убил. Све­та я не зажигал, и в темноте предо мной проплывали чужие человеческие жизни, а за ними тысячи теней предков и предков предков... В эти мгновения я любил че­ловечество и не то что любил — всякая любовь есть на­ду­вательство просто стран­ные чувства одолевали меня: в едином дыхании я прозревал весь род человеческий до Адама, и весь род человеческий пел мне одну и ту же песнь, принадлежащую чему-то вечному и неземному. В ней и бы­ла суть бытия.

      В свое время я отдавал целые годы всевозмож­ным трудноразрешимым вопросам. Мои от­­ве­ты на вечные вопросы оказывались и логичными, и просвет­ляющими, дающими ка­тарсис. Я принял их, но подчиниться им не пожелал. Факт не новый. Даже подполь­ный человечек Достоевского плюнул на таблицы логарифмов и воскликнул: "Господа! А не лучше ли нам опять по своей глупой воле пожить?!".

 

    Теперь, под сенью скелетов, я нашел все, что когда-то искал, не требовались умо­заключения, слова и работа памяти. Смысл бытия проступал сам собой и давался одновремен­но и как прибой, и как подспудное течение. Моя глупая прав­даименно такова; я ее не создавал. Мы только атомы жизни случайные, мира печального гости минутные...

    Прошла неделя, и эту длинную не­де­лю я никого не убивал. Намеченный мной план санации местности почти выполнен, и последние мои свершения  не приносили  удов­лет­во­ре­ния.

 

 

     Кровь я обычно не проливал, поскольку использовал для своих целей хирургический молоток, обернутый тонким слоем резины. Ору­жию режущему и рубящему не доверял. Похоже, уже на роду мне написано убивать молотком... Сверх того, бескровное убий­ство упрощало обряд от­певания. Читая над пузыря­щим­ся содержимым ванны интуитивно при­ходящие в го­ло­ву заклинания, я неизменно направлял ду­шу убиенного в высшие слои мировой Облатенгры, прямо в ласковые светоносные щупальца великого Окон­­шан­те. Предварительные ад и чистилище не требовались, и все же наличие самого незначительного количества крови ковало из пляшущих молекул воздуха незримую, но проч­ную цепь, а, известно, даже малейшее шевеление та­кой цепи действует на ангелов-по­жи­ра­­те­лей и ангелов-кро­вопийц подобно вибрации пау­тинки на ожидающего обеда па­ука...

     Чрезмерно аккуратная работа вызывала да­же ложные мысли о том, что я не убиваю, но оглушаю, а затем растворяю жи­вую плоть.

      Молоток не от наших эскулапов, а тро­фей­ный и, наверное, когда-то принадлежал госпиталю вермахта, — прошедшие годы не тронули его хромированную поверхность. На ручке были выгравированы латинские литеры: "M", "T", "P". При желании их можно считать не чьими-то вензелями, но на­чаль­ны­ми буквами слов пророка Даниила:

 

MENE   TEKEL   PHARES

 

     Фарестак фарес! Это вам не какой-ни­будь технарский молибден-титан-палла­дий. Од­на­ко кто зна­ет — в серебристой поверхности угадывался слабый золотистый проблеск, не исключена и примесь титана. Ти–та–ни–чес–ко–е  орудие! Своей формой оно напо­минало индей­­ский топорик — томагавк. Имя прилепилось.

 

     Убивая обладателей дурного глаза и гряз­ной ауры, живущих в радиусе 30 километров, я создавал в биосфере планеты Земля крити­чес­кую точку, оазис духа, тот полюс, чистота которого неминуемо должна изменить эволюцию и вознести животное по прозванию человек на новую ступень.

 

 

    Однажды после одного из моих дел в доме не оказалось провизии, а ехать, в город или центр по­селка сильно не хотелось. Я чуть не схватил нож, собираясь отмахнуть у оче­ред­ного трупа ягодицу, но меня остановила мысль — отнюдь не та, что я убежденный вегетарианец, а та, что нож тупой, а наточить его нечем. Я давно замечал, многие пустяки влияют на судь­бу человека, сталкивают его если не в одну, то в другую пропасть, праведника превращают в развратника, а злостного на­силь­ни­ка — в святого. Но выяснилось, я выше все­го этого, поскольку в следующий раз, при том же отсутствии остро наточенного ножа, премудро обошелся некото­рой помощью опасной бритвы. Приоб­щив­шись таким образом к древнейшему достижению человеческой циви­ли­за­ции каннибализ­му, я вос­становил тем самым немаловажный функциональ­ный па­мят­ник культуры, заключающий­ся в способе поведения. За успех я был вознагра­жден небом: во мне про­сну­лась атавистическая память, я стал вспо­ми­нать слова ритуальных песенок типа:

 

Дайте мясо гиенам на рассвете,

О мощные копья!

Копье вождя самое мощное,

     О мощные копья!

 

 

— и заговоров:

 

    — Мы их победим?

    — Да!

    — Мы их съедим?

    — Да!

 

     Раз я даже заговорил на неизвестных исчезнувших наречиях, и сначала мне это понравилось, но затем напугало, поскольку к концу говорения на иных языках я утратил способность себя переводить. Превращение в сомнамбулу меня нисколь­ко не устраивало.

       

           *        *

 

     Итак, пока я не собирался никого убивать, и вдруг на лестнице раздались шаги. Бросив взгляд на стол, я не обнаружил сво­его верного то­ма­гав­ка.

     Шум шагов усилился. Лихорадочные поиски оружия не дали результата. На стук в дверь пришлось не отвечать.

     Через несколько минут, когда шум на лестнице стих, я глянул в окно и заметил две жен­ские фигуры, направляющиеся к автобус­ной ос­тановке. Фигуры очень знакомые...

      "Кто бы это мог быть?" — подумал я и, не рассеяв своего любопытства, про­снул­ся.

     На стене застыли два ярких солнечных зайчика; на столе почему-то не было томагавка; под потолком буднично висели пять скелетов, но, кро­ме того, к ним прибавился и шестой.

     Уже интересно и жутко!

     Привстав с кровати, я заметил, что обсчитал­ся: иллюзию лишнего скелета создавал непрочный и распадающийся кос­тяк, висящий у шкафа. Роль в создании иллюзии сыграло и зер­­кало.

    Только я глянул на зеркало повнимательнее, как в нем сверкнуло — мгновенно погасли сол­неч­ные зайчики в воздухе что-то тяжело про­неслось — волнообразно задергались зана­вес­ки на окне...

    — Шипшито — шипшито — шипшито, — раздались странные мистические звуки.

     — Питы — то, питы — то, питы — то, — ответило откуда-то сбоку и чуть снизу.

     Катавасия не походила на брак в работе и повергла меня в изумление, и даже возымела органическое действие. По привычке я засек положение секундной стрелки на ручных ча­сах и сосчитал пульс. 104 удара в минуту. Не так много. Действительные нео­жи­дан­нос­ти дают 140.

 

 

      Сосредоточение на пульсе ничего в вакханалии звуков не изменило. Затем сверху раздался неясный полускрип-полутопот, и в печной трубе посыпалось. Наверное, кто-то бродит по чердаку, но это откровенно не имело отношения ко всем "шипшипиты — то" и сверканиям.

      Исчезновение томагавка не показалось мне чем-то загадочным, я знал, в данный момент ис­­кать его бесполезно. Нужно немного вы­ждать, и тогда он найдётся сам собой.

    Пытаясь отвлечься, я включил приемник. Ме­няя метры на шкале, я извлекал из него то бравурный марш, то нравоучительно-мур­лы­­чу­щую детскую передачу, то монолог на те­му о повышении поголовья крупного рогатого скота, то подделку под песенный фольклор. На поддиапазоне диексистов проклюнулся иска­жен­­ный ак­цен­том, приторно-слащавый, но настораживаю­щий голос:

    — ...например, в эти мгновения, до — ро — гы — э  ра — дыо — слу — шà — тэ — лы, международное общество "Корповилиус" про­во­дит сеанс трансперсональной медитации. Наш сеанс меняет характер причинности и структуру пространства-времени. Из далекого Эквадора меж­дународное общество "Кор­по­ви­ли­­ус" посылает вам трегубо эффективные обиль­­ные благословения, а творящим Зло воз­вра­щает последнее тысячекратно увеличенным...

      — Вот кто безнаказанно пользуется са­та­нин­­­ским усилителем, — подумал я и прошел ручкой детскую передачу, советы по способам сбраживания и гноения силоса, визгливую час­тушку и опус в духе симфонии "Монотон".

     Эфир был заполнен и другими помехами: трес­ка­ми, шипениями, грохотаниями — атмос­фер­ные разряды, тепловозы, электромоторы требовали прав на общение и свободу совести.

 

 

    Наконец я добрался до той точки эфира, где столкнулись лбами четыре радиохулигана. Хрип­­­лый громоподобный голос, от которого едва не рвал­ся диффузор динамика, урезонивал двух радиогёрлз, попавших по неопыт­ности на чужую вол­ну; но последние почему-то предпочитали этот голос не замечать и занимались обсуждением своих дел. Рядом явно слабоум­ный пенсионер свистел на мотив "цыпленок пареный", Высоцкий выкрикивал неприличное про Эйфелеву башню. Был полный ассортимент эстрадных мелодий, сатиры и юмо­ра. Раздался кухонный раз­говор: то ли Пауля, то ли Рáуля звали кушать бешбармак и по-башкир­ски ругали за тучи сигаретного дыма. То ли Рáуль, то ли Пауль, ог­ры­заясь, отвечал, что не может отойти, поскольку держит от­верткой от­ва­лившуюся пайку. Через мил­лиметр вы­­рывалась песенка о лиловом человечке, который гонит си­ний самогон на реке Ас­синибойн, близ Ашервилла.

     На мгновение я задумался, а когда пришел в себя, песенка уже пропала. Из динамика вырывался мощнейший белый шум. Казалось, я пребываю рядом с не­большим водопадом высотой мет­ра в четыре. В зависимости от сосредоточен­ности, водопадное ощущение сменялось фон­танным, а фонтан­ное — ощущением ста­лактито-ста­лаг­ми­то­вой пе­щеры, с верхотур кото­рой изрядно капает.

      Где-то поблизости и впрямь потекло, точнее, с потолка закапало. "И пусть капает", — ре­шил я и подставил под потолочный дождь никогда не используемый кофейник, но дело ос­ложнилось тем, что вода, ударяясь о дно кофей­ника, стала производить раздражающий звук. Часть воды по­падала на распадающийся скелет, висящий головой к шкафу. Этот компози­ционно лишний остов я поместил за дровяной штабель, находящийся прямо в комнате. Почему-то мне пришло в голову накрыть скелет и штабель старыми жур­налами "Космонавтика". Раз­бирая журналы, я и обнаружил между ними свой... томагау-ук. Как он туда попал, со­вер­шен­но непостижимо, однако разбираться с не­ле­постью не было желания.

 

     Около часа я сражался с водой, вернее, с не­приятным звуком, который она вызывала. При этом меня не оставляло чувство не­про­яс­нен­нос­ти... не заняться ли промыслом лилового человечка на реке Ассинибойн?" — опять осенило меня — и вдруг наверху раздался грохот. Скелеты висели спокойно. Зву­ки исходили не от них. 

 

     Будто бы наверху включили грохотальную ма­шину. Раздались громкие голоса. Вполне нор­мальные и вполне пьяные, но сам грохот необычен. Наверху передвигали мебель, похоже швыряли предметы, мерзко топали, кричали. Один голос упрекал в чем-то другой голос, а тот урезонивал первый, но все крики, все голоса, стоны, передвиже­ния существовали на фоне равномерного грохота и его аккомпанементов более ме­лодичной природы. Присут­ствовали и совершен­­но неспецифические зву­­­ки: скребущие и тень­кающие, чавкающие и глу­хо мо­ло­тящие.

Трупоед там завелся? Первой моей мыслью было схватить томагаук-томагавк, бе­жать на­верх и наказать там преступников. В это вре­мя на­вер­ху закричали гораздо сильнее, раздался треск разламываемого стула.

"Зачем томагаук? — подумал я, — Дож­дусь, когда они друг друга убьют, а за­тем ос­мот­рю грохотальный аппарат. Воз­можно, его при­рода ашервилль­ско­-ас­си­ни­­бойн­ская... Наверня­ка чавкают и тень­­кают шлан­ги аппарата, а гремит снаб­жен­ный электродвигателем экспресс-бра­го­об­ра­­зо­ва­тель. Видимо, алкоголики сосут пря­мо из аппара­та, а ругаются и де­рутся, не сумев решить, кому из них первому исполнять роль сосуда-сборника".

     Голоса опять стали громче. Раздался треск еще одного стула. Ну и пусть ломают! Только бы аппарат не разбили, да, но если они убьют друг друга не по-ум­но­му? В случае глупого убийства некие по­сто­рон­ние заявить­ся ко мне, безгрешному и беспорочному, и обнаружат скелеты... Будет тогда толк от­того, что советская власть здесь отсутствует? При­дется бежать в Кызыл, в Тувин­скую АССР, где этой властью и вообще не пах­ло.

 

      — Как быть все-таки? Не убить ли этих алко­голиков?