Александр Акулов

 

СИМВОЛИСТЫ

 

    

 

     На Руси символизм — пока высшее литературное направление. Возможно, так и не преодолеют, не побьют этот рекорд, фактически воплотившиеся, а не ожидаемые или теоретические возможности. Само название "символизм" не совсем адекват­но.

     Гиппиус.  Именно она — Царица поэтесс, русская Сапфо, а не какая-то Ахматова, но дама она странная. Чем-то темным отталкивает эта туберкулезница. Умна, остроумна, но порой страшна во всем и особенно ужасна внешним видом, хотя существуют чрезвычайно прелестные, чудеснейшие изображения. В буйстве противоречий есть аналогия с обликом ощинской" (райволской) избранницы Апол­­лона — Эдит Сёдергран. 

     Бальмонт — чемпион по числу шедевров. Наше всё. Главный гений. Волшебник русской словесности. Пускания петуха, то есть срывы в поведении, жизни, творчестве общеизвестны.

     Блок — самый острый и пронзительный символист. В молодости был сверхгением. С возрастом стало увеличиваться число механически созданных произведений. Но при этом, в отличие от большинства соратников, — ничего графоманского. Зря он так погряз в эротической тематике. Вино убивало, постепенно превращало в робота, но и давало. Любовь отнимала главное — тексты, строч­ки, буквы. Озарения-то ее слишком сход­ны между собой со времен трубадуров. А главная нота одна и та же. Внутриутробный сифилис? Гм... Только на некоторых портретах что-то проскальзывает характерологическое, специфическое. Сойдет для ме­дицинского атласа, но прямых доказательств нет. Л. Менделеева упоминает совсем другую похожую болезнь, менее опасную. Даже Пушкин писал стихи "с меркурием в крови". 

     Федор Сологуб. В поэзии достиг вершин. А мог сгинуть в провинции. Уловил саму сердцевину декаданса. Наитием и методом аппликации сюжетов сотворил лучший русский роман начала XX века. Не будучи ни на гран прозаиком! Его прочие большие тексты — фи! "Бесу" и в подметки не годятся.

      Брюсов. Достоин памятника уже как создатель издательства "Скорпион" и журнала "Весы". Мастеровит. Много блеска, невзирая на формализм. Трудно подойти с пасквилями, однако нельзя оправдать чрезмерную склон­ность к эпическому, историческому. Лучшие строки (6­–8 стихотворений), увы, написаны в XIX веке. Человека словно подменили! Продолжал риф­мовать еще двадцать с лишним лет. Выпекал свои сборники без перлов, как блинчики. Полтора десятка. Зачем? Для чего?

     Белый. Как поэт не хуже раннего Брюсова. Порой ярче. В теурги не особенно просился. Маловато метафизики. Оттого увлекся антропософией. Ко­нечно, зря он учился не на гуманитария, зря так много сил отдал прозе и мемуарам.

     Волошин. Нехилая комплекция. Редкость для тех, кто себя расточает. А еще художник, дошел пешком до Парижа. Верю: не врет, или  почти не врет (где-то мог и проехать). Чего в нем не хватает? Чего ему не хватало? Трудные вопросы. Вроде бы всё было. Однако остается слабый признак сожаления. Есть тоска по чему-то. Перечисленные выше хватили больше звезд. Не могу упирать на вторичность или на спонтанную вовлеченность в волну.

 

      Мережковский. Ох эти лавры Лютера! Подлинный удел — миниатюры и критика. Исторические романы? Этот жанр, как правило, не попадает в большую прозу. Беллетристика. Никакого отношения к символизму. Проза Брюсова и то гораздо изящнее.

      Вячеслав Иванов. Суховат. Все-то его тянуло к гербарию. Башней прославился больше, чем творчеством. И все-таки шедевры есть, а в них — такая игра звуков, такие редкие эстетические оттенки, кои другим поэтам попросту не снились. 

     Сергей Кречетов. Не слишком преуспел в салонах. А тогда это было важно. Относительно удачна только вторая книга. Как издатель в нюхе на новые веяния, новые имена часто опережал Брюсова. Романтик.

      Владимир Соловьев. Пара-другая достижений имеется. Смог стать вдохновителем. Излучателем. Ложным пророком. Уже этого достаточно.

      Иннокентий Анненский? Не буду делать подарки Кушнеру. Черты протоакмеизма. Стихи гораздо хуже, чем у Фета и Минского. Пусть и с "глянцем центифолий".

      Константин Диксон. Упоминают редко. Поздновато родился этот Надсон, возведенный в куб и квадрат.

 

     Есть еще три десятка имен, в том числе пред-, пост- и парасимволистов. Алексей Толстой и тот пытался. Пролог к "Хождению по мукам" лучше "Хождения по мукам". Приписывал Блоку некоторые черты Бальмонта. А как страшно презирал!

 

     Разумеется, классический стих устарел, рифмы современных поэтов раздражают. Даже относительно новаторские. Стоит ли думать о символизме сейчас? А больше-то на Руси ничего не было. Не-е-е-чем гордиться. Плохо пишем, господа-товарищи. Полный, провал в тематике. Емкости со шкварками, а не поэзия.

 

После символистов

 

      Что там у нас? Конечно, Гумилев и Есенин.  С прочими как-то хуже. Хлебников? Заслуживает всяческих похвал. Председатель земного шара, но ребенок еще тот. У него и больные строчки чрезвычайно гениальны.

      Бессмертные строфы (и немало) можно наскрести у Игоря Северянина. Если подойти скрупулезно.   

 

     Мандельштам? Ясно, совсем не графоман, писал кристально до геометричности, но взлететь выше неба ему не дано. "Математики" вообще не летают. Потому не падают.

     Пастернак? А что у него, кроме февральских чернил? Терпкость, терпкость, терпкость. Всеволод Рождественский и то написал два стихотворения. Правда, Пастернак подготовил глубочайшую яму для Арсения Тарковского, Ивана Жданова и многих, многих. Вот и ползайте в ней. Даже у Мандельштама был блеск...

 

     Не пишите, братцы, о бытовщинке. Это для юмористов-эстрадников и массовиков-затейников.  

                           

До символистов

 

      Тютчев. Фет. Фет, Тютчев.

     

       У Державина — "лиры и трубы".

   

       Одно стихотворение и пара вольных переводов у "немца" Жуковского.

 

       Если у "француза" Пушкина (субъект особого культа, просветитель!) взять о "праздном черепке" или о "цветке, засохшем безуханном" и включить в антологию, то оскорбятся ярые поклонники, побьют камнями. Примут за автологичное. Гм... "Положен сюда зачем?" 

      Господа! Кто видел переводы лирики Парни? На что они похожи?

 

      У Лермонтова "...волнуется желтеющая нива",  "...как будто он хочет схватить облака". А больше сам дух! Направленность! То, чего ни у кого не было. Человек знал и видел вещь в себе.

 

 

     Тютчев. Фет. Фет. Тютчев. У Тютчева не слишком разнообразна форма. Ныне писать как Тютчев — уже нельзя. Не верьте рассуждениям совпиитов о русской просодии. А дабы не упереться в похожий на подстрочник голый верлибр, надо искать "неклассические", пусть малозаметные, особенности русского слова.

 

                      Ресурс автора: abuntera.narod.ru